Что происходит с нашей памятью? В то время как совершаемые нами поступки не оставляют в ней и следа, нас продолжает волновать память сердца. Та Эцуко, которая вчера и бровью не повела, услышав рыдания Миё, когда той объявили об увольнении без вразумительных объяснений; та Эцуко, которая вчера провожала эту жалкую беременную служанку, взвалив ей на плечи ее пожитки, и буквально запихивала ее в поезд, сегодня была другой: трудно было поверить в то, что вчерашняя Эцуко и Эцуко сегодняшняя – одна и та же женщина. Она не чувствовала раскаяния и не дрогнула ни одним мускулом, чтобы обуздать ожесточение своего сердца. Вновь и вновь она ощущала себя беспомощной, крепко связанной цепью прошлых страданий, безвольным звеном в вихре страстей. Может быть, злом называется то, что ввергает человека в безразличие?
Кэнсукэ и Тиэко не упустили случая, чтобы и ей дать совет:
– Если сейчас у Сабуро возникнет ненависть к тебе, все пойдет прахом.
– Положение исправимо – если бы отец признался в том, что прогнал Миё по своей воле. Однако ему никогда не хватало великодушия, – сказала Тиэко.
– Он сказал, что не будет объясняться с Сабуро, пусть его избавят от такой ответственности, – сказала Эцуко.
– Естественно, другого он и не мог сказать. Как бы там ни было, положись на меня. Я не принесу тебе вреда. Давайте скажем ему, что Миё получила телеграмму, будто бы ее мать тяжело больна, и поэтому она уехала на родину, – предложила Тиэко.
Эцуко пришла в себя. Она увидела перед собой не добрых советчиков, а лицемерную парочку, тешащуюся чужим несчастьем. Если бы она послушалась их, то ее вчерашняя решительность, которую она ни от кого не скрывала, просто потеряла бы всякий смысл. Может быть, настаивая на увольнении Миё, она таким образом признавалась в любви к Сабуро? Во всяком случае, Эцуко охотно склонялась к мысли, что этот поступок был совершен ради нее самой, ради того, чтобы она могла жить дальше, был продиктован долгом, а потому неизбежен.
– Сабуро должен знать, что это я уволила Миё. Я сама скажу ему об этом. И прошу вас не вмешиваться больше. Я справлюсь сама.
Кэнсукэ и Тиэко выслушали ее хладнокровное решение.
– Рассуди здраво! Если ты так поступишь, то все пойдет насмарку, – сказала Тиэко.
– Тиэко предлагает разумный план. Доверься нам. Мы плохого не посоветуем.
Слегка скривив рот, Эцуко загадочно улыбнулась. Она подумала, что если повернется к ним спиной, то рассердит их. Но это был единственный способ избавиться от них. И, словно большая ленивая гусыня, расправляющая крылья, она засунула руки за пояс и поднялась с места.
– Я не нуждаюсь в помощи. Я справлюсь, не беспокойтесь, – сказала она и стала спускаться по лестнице.
Кэнсукэ и его жена онемели от такой неблагодарности. Они рассердились, как рассердился бы всякий, кто мчится тушить пожар, а регулировщик на дороге преграждает ему путь. Правда, эта семейная парочка была из тех доброхотов, которые несутся на пожар с тазиком.
– С какой завидной легкостью она пренебрегает нашей любезностью, да? – сказала Тиэко.
– Кстати, почему не приехала мамаша Сабуро? – спросил Кэнсукэ.
Возвращение Сабуро привело Эцуко в смятение. Супруги были настолько поглощены переживаниями, что забыли обсудить эту животрепещущую тему. Тиэко сожалела о досадном промахе.
– Ну ладно, хватит об этом! Впредь мы не станем больше помогать ей. Нам и своих проблем хватает.
– Со стороны наблюдать куда спокойней, – поддержал ее Кэнсукэ. В то же время он, как высокая, благородная натура, склонная к созерцанию человеческих трагедий, был недоволен своей непричастностью к событиям.
Эцуко спустилась на первый этаж. Она присела у плиты, сняла чайник, опять поставила шампур. На край веранды Якити установил доску, на которой поместил переносную плиту и на которой он вместе с Эцуко готовил для себя рис и жарил овощи. Так как Миё уже не было, приготовлением риса занимались все по очереди. Сегодня была очередь Асако. Присматривать за маленьким Нацуо осталась Нобуко. Она нянчила его, напевая колыбельную песенку. Вдруг смех разлетелся эхом по комнатам, всколыхнув застоявшиеся сумерки.
– В чем дело? – спросил Якити, выйдя из комнаты. Он присел на корточки рядом с плитой. Суетливо взял палочки для еды и стал переворачивать рыбу.
– Сабуро вернулся.
– Он уже здесь?
– Нет еще.
В нескольких шагах от веранды росла живая изгородь из чайных кустов. На кончиках листвы дрожали последние лучи закатного солнца. Черными силуэтами отовсюду высовывались тугие бутоны. Две или три веточки, освещаемые снизу яркими лучами, тянулись вверх.
Весело насвистывая, Сабуро поднимался по каменным ступеням.
В памяти Эцуко всплыла отчетливая картина: она играет в шашки с Якити; появляется Сабуро, чтобы пожелать спокойной ночи, – и она не в силах повернуться к нему лицом. Эцуко закрыла глаза.
