«Ну хватит об этом… За эти три коротких дня, пока не было Сабуро, во мне вызрело какое-то новое чувство, вызванное его отсутствием. Словно садовник, который после долгих трудов и забот испытывает радость, когда берет в ладони персик, наслаждаясь его тяжестью, я ощутила, как налились тяжестью мои руки, когда Сабуро отправился в отпуск, – эта тяжесть была сладостной. Сказать, что мне было одиноко в эти три дня, – значит солгать. Чувство, вызванное его отсутствием, было похоже на что-то тяжелое и ароматное. Это было наслаждение! Повсюду в доме, куда бы я ни заходила: в сад, на кухню, в мастерскую, в его спальню, – я везде ощущала его присутствие».
На окне спальни Сабуро проветривалось одеяло. Оно было из хлопчатобумажной ткани – тонкое, темно-синего цвета. Эцуко отправилась в конец огорода за китайской капустой и кунжутом для ужина. Окно спальни Сабуро выходило на юго-запад. После полудня в него заглядывало солнце, лучи проникали во все уголки комнаты. В глубине можно было видеть рваные фусума. Эцуко не решалась подойти ближе, чтобы заглянуть вовнутрь. Ее внимание привлек тонкий аромат, струящийся в лучах заходящего солнца, – это был запах щенка, растянувшегося во сне на солнцепеке. Несколько мгновений она рассматривала потертые и засаленные места, источавшие запах его кожи. Она брезгливо прикоснулась пальцем к одеялу – словно это было какое-то животное. Ткань, вздувшаяся от нагретого воздуха, податливо приняла ее прикосновение. Эцуко отпрянула. Она медленно спустилась по каменным ступеням, под тенью дубов, в сторону поля…
Наконец Эцуко вновь погрузилась в сон – желанный и сладостный.
Опустело гнездо ласточек. Кажется, еще вчера они кружили около него.
Комната Кэнсукэ и его жены, расположенная на втором этаже, выходила окнами на восток и юг. Летом они любовались из восточного окна семейством ласточек, устроившим гнездо под навесом входной двери.
Эцуко зашла к ним, чтобы вернуть книгу.
– Что, ласточки уже улетели? – спросила она, глядя в окно.
– Ага. Раз ты здесь, посмотри – там вдали Осакский замок! Летом его почти все время скрывает туман, – сказал Кэнсукэ, лежа в постели с книгой. Он отложил ее в сторону обложкой вверх, затем широко отворил южное окно и пальцем указал на линию горизонта в юго-восточной стороне.
Когда смотришь отсюда на замок, то теряешься в догадках – возведен ли он на земле или парит в воздухе? Он словно бы не касается земли, плывет… В ясную погоду, когда воздух прозрачен, чудится, будто дух замка покидает каменное тело, приподнимается на цыпочки, чтобы оглядеться на все четыре стороны света: не видно ли чего-нибудь вдалеке? Эцуко казалось, что главная башня Осакского замка своими призрачными очертаниями напоминает остров.
«Там, наверное, никто не живет, – думала она. – Возможно, что настанет время, когда в пыльных комнатах этого замка поселится гость».
Мысль о том, что в замке никто не живет, нравилась ей. Ведь отправить туда кого-нибудь, даже мысленно, было бы слишком жестоко, а Эцуко так хотелось, чтобы все были счастливы.
– О чем ты задумалась, Эцуко-сан? О Рёсукэ? Или… – спросил Кэнсукэ, присаживаясь на подоконник.
Его голос чем-то напоминал голос Рёсукэ, хотя они не были похожи. Ее так потрясло это сходство, что она неожиданно для самой себя сказала:
– Я сейчас думаю о замке – не живет ли кто в нем? – и сжала губы, чтобы не усмехнуться. Это спровоцировало Кэнсукэ на ироничное, с его точки зрения, замечание:
– Ага, все-таки Эцуко-сан еще любит людей, не так ли? Люди, люди, люди… Стало быть, ты вполне нормальная. А вот я – нет! Мне далеко до тебя. Тебе нужно относиться к себе чуть бережней. Мне так кажется.
По лестнице поднималась Тиэко, держа в руках поднос, покрытый посудным полотенцем. Она ходила мыть тарелки и чайные чашки после позднего завтрака. Она придерживала какую-то коробочку и, не успев поставить, уронила ее на колени Кэнсукэ.
– Вот, еле-еле донесла!
– А-а, долгожданная микстурка!
Он развернул упаковку. Это была баночка с надписью: «Химроудс паудэр» – американское лекарство против астмы, присланное его другом, который работал управляющим торговой фирмы в Осаке. Еще вчера Кэнсукэ жаловался на друга, что тот все не шлет лекарство. Казалось, оно уже никогда не придет. Эцуко хотела уйти, воспользовавшись моментом, но к ней обратилась Тиэко:
– Я пришла, а ты, значит, уходишь? Удивляюсь я тебе.
«Мне вовсе не интересно, о чем вы будете здесь рассуждать в моем присутствии», – подумала Эцуко.
Кэнсукэ и его жена, как всякие скучные люди, вовсю пытались заботиться о других – по своим правилам. Любовь к сплетням и бесцеремонность – два отличительных свойства деревенских жителей – были очень свойственны этой парочке. В зависимости от обстоятельств они виртуозно преображались то в благодушных доброжелателей, то в строгих критиков.
– Ну не раздражай меня, Тиэко! – морщился Кэнсукэ. – Я только что дал Эцуко хороший совет – вот она и ушла.
