— Вот он, мой папа, — утвердительно ответила девочка, сильно вцепилась руками за шею отца и принялась целовать его. — Я тебя узнала...
— Как же ты могла меня узнать?
— У меня есть карточка.
Соседские ребятишки столпились плотным полукольцом около летчика и разглядывали его новую шинель с защитными, еще не помятыми погонами и маленькими пташками-эмблемами, распластавшимися на петлицах. Посыпались вопросы:
— Дядя, вы летчик?
— А немцев много убили?
— А орденом вас наградили?
— Все расскажу, ребята, только дайте отдохнуть с дороги, — пообещал офицер. — Приходите к нам вечером. А сейчас мне дочка покажет ту карточку, по которой она меня узнала.
Вика спрыгнула с отцовских рук и промолвила:
— Я сама — ножками. Я быстро.
Маленькая, круглая, она припустилась вперед бегом, от торопливости запнулась на крыльце, упала, но было не до слез. Тотчас поднялась, обтерла руки о пальто и впопыхах вбежала в комнату. Схватила с комода фотокарточку, застекленную в коричневой резной рамке, и, задыхаясь, твердила:
— Вот он, мой папа. Вон он какой!
С работы пришла жена. Увидев мужа, она широко раскрытыми глазами глянула в его лицо, на котором преждевременно обозначились тонкие морщинки, и обмерла от испуга. Как подкошенная, упала на пол. Свекровь и муж засуетились возле нее.
По-своему рассудила Вика. Недовольная поведением матери, она то и дело теребила ее за рукава платья и серьезно твердила:
— Мама, ну вставай же. Папа дома, а она уснула... Мама, как нехорошо...
Вечером Евгения Григорьевна надела цветастое крепдешиновое платье, в котором справляла свадьбу, поставила на стол купленную еще в день разлуки бутылку вина, мать приготовила пельмени. И семейство Кузнецовых справило столь неожиданную, но радостную встречу.
— Сколько же мы теперь будем вместе? — не веря в счастье, робко спросила жена.
— Все время, — ответил муж. — Война вот-вот закончится. Будем воспитывать нашу Вику.
Пока Александр Кузнецов отдыхал после более чем двухлетних тяжких боевых трудов и великого множества зол и несчастий, закончилась Великая Отечественная война.
Кузнецов уволился в запас. Старая специальность, полученная до военной службы в Уфимском гидрогеологическом техникуме, забылась. Лейтенант запаса закончил краткосрочные курсы и стал летчиком гражданского воздушного флота.
Уже работая командиром корабля в Свердловском аэропорту, он получил повестку из райвоенкомата. Предлагалось срочно явиться к райвоенкому.
— По вашему вызову лейтенант запаса Кузнецов прибыл, — доложил летчик.
Райвоенком пригласил его сесть, расспросил, как идут дела, где побывал в полетных заданиях, хорошо ли платят в гражданской авиации.
— Работой я доволен, — отвечал Кузнецов. — Она мне по душе. Заработок тоже устраивает. В семье все в порядке.
Военком достал из папки документ и вручил его Кузнецову:
«Приказом Главнокомандующего Войска Польского от 20 августа 1945 года № 700 за геройские действия и проявленное мужество в борьбе против немецких захватчиков бывший командир Польской партизанской бригады Кузнецов Александр Васильевич награжден высшим орденом республики — Золотым Кавалерским Крестом».
Кузнецов начал работать с новой энергией, он летал в Новосибирск, Омск, Тюмень, Обдорск, Салехард, в самые отдаленные северные места Урала и Сибири. Туда, где только представлялась возможность посадить самолет, пилот доставил тысячи тонн ценного груза. Вместе с врачами он помог спасти жизнь многим людям.
Десятки раз случалось так, что где-нибудь за далекой параллелью на многие сутки забушует, заартачится взбалмошная непогодь. А в тех местах, ни раньше, ни после, случилась беда с человеком, которому грозит смертельная опасность. И Александр Кузнецов, повидавший тысячи смертей и на войне, и на фашистской каторге, вызываясь пойти на риск, летит за эту далекую параллель, ободряя врача тем, что все будет в порядке, что пилоту на фронте приходилось летать в более сложных условиях.
Работая командиром корабля, он на разных машинах налетал почти два миллиона километров и провел в воздухе девять тысяч часов. Это триста семьдесят пять суток — свыше года!
Все это время Александр Васильевич часто вспоминал боевого друга Аркадия Ворожцова. Он писал письма в разные концы, но ответы приходили неутешительные. «Что же все-таки с ним случилось? — спрашивал у себя пилот и тут же отвечал: Наверно, как Иван Кузьмин, погиб на исходе войны. Так хотелось жить и — не довелось...»
Все дальше отходила в прошлое та нелегкая пора, когда русские и поляки рука об руку боролись против гитлеровских оккупантов. Но для дружбы, познанной в беде и радостях, время — не помеха.
