— Однако, твоя мама этого не знает, поверит тебе и на душе у нее станет теплей. Она достаточно настрадалась. Иногда, нужно лгать В детстве я слышала историю, которая, кажется, произошла в Испании. Король велел казнить богатого юношу Его любили девушки, и он совсем не хотел умирать во цвете лет. Мать пришла к нему в камеру и пообещала пойти к королю, вымолить у него свободу для сына. Она сказала ему: ничего не бойся,
помилование может прийти даже в последнюю минуту. Когда поведут тебя на казнь посмотри на башню. Там на верху увидишь меня. Если я буду в черном платье, значит, король мне отказал. Если в белом — тебя помилуют».
Король был неумолим. Когда юноша вышел из темницы, то посмотрел на башню. Там, в белом платье, стояла его мать. Страх покинул его. Юноша был счастлив. — знал, с ним ничего не случится, шел и смеялся. Девушки, видя такое мужество, бросали ему под ноги цветы. Жители города встречали его с восторгом. Он положил голову под гильотину, но все еще верил, сейчас зачитают помилование. Он не почуствовал, как ему отрубили голову. отрубили голову, а с крыши башни рухнула вниз его мать. Вот она — сила материнской любви и сила святой лжи. Поверь, Гришенька, никто, кроме твоей матери, не пожелает отдать за тебя свою жизнь. А все потому, что жизнь твоя зародилась в ее лоне. Ты — ее кровь и плоть.
Тогда мне думалось, что понимаю смысл того, что пыталась мне передать матушка.
Все последующие дни, я как археолог копался в старых вещах. Весь в паутине вытаскивал что–нибудь интересное на свет и бежал, показывал это матушке. Оказывается, и в карманах можно было что–то сыскать. Так я нашел горсть серебряных монет Петровских времен, нашел пару курительных трубок и, однажды, плюшевого медвежонка откопал. Оказалась эта копилка медных и серебряных монет семнадцатого века. Их, вместе с пуговицами я тоже высыпал в грелку и закопал в парке у ограды. Мне нравилось прятать, закапывать
Однажды, когда в санатории не было даже Пелагеи Степановны, матушка повела меня в один из трех залов. Показала на стенку, на которой висели портреты Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Ленина и Сталина и сказала:
— За этой стеной — другая. На ней полотна твоих предков. Видишь круглые отверстия, симметричные и золотистой краской обведены. Они не только для красоты здесь. Это вентиляторы воздуха. В 1917 году, когда государя вынудили отречься от престола, твой дед Григорий Николаевич распорядился закрыть эту стенку. Наверняка, там еще что–то есть. Кроме драгоценностей, конечно. О своих потомках думал мой генерал. Там, на портрете он в рост, его родители и деды, и мы с ним. И портреты царей там. И все кисти великих художников. Им цены нет. А пока, до поры до времени, забудь про эту стенку. Кажется, я тебе все сказала, что должна была сказать. А теперь пойдем отсюда. Мне воздуха не хватает. Пойду, посижу со своим Гришей, — она имела в виду скамейку у обелиска.
Матушка моя тогда не умерла. Но в начале мая, не задолго до праздника «Победы», разразилась ужасная гроза. Я бежал со школы, с репетиции, на которой готовился к празднику и до нитки промок. Во флигельке матушки не было. Переодевшись побежал по мокрой лужайке в санаторий Но и там ее не видели. Солнце выглянуло из–за туч, образовалась радуга на все небо, и ветер быстро уносил остатки туч. Меня осенила догадка, должно быть, она у своего обелиска. Сначала Я обрадовался увидев ее сидящей на скамье. Но она вся вымокла от дождя и сидит как–то странно, наклонив голову, держась рукой за железный прут парковой решетки.
— Матушка! — воскликнул я, и в следующую минуту понял — она мертва. Ее убило молнией. Прижавшись к ее мокрому и холодному телу, я кричал в адрес обелиска, где лежал дед:
— Это ты, ты виноват! Это ты! Ты забрал ее у меня! Ненавижу тебя! Верни, верни мне ее!
Я так громко кричал, что мой крик услышали в усадьбе. И первой прибежала повариха, за ней Пелагея Степановна. Мне, казалось, и птицы кричат, громко жалея меня.
А природа между тем кипела в своем цветенье, возможно приветствуя уход моей матушки к своему возлюбленному. Мне казалось, что она нарочно схватилась за прутья железной решетки. Ей не терпелось отправиться к своему генералу. А может, у нее с сердцем плохо стало, она взялась за прут, а тут удар молнии. Но они, мои дед и бабка, теперь далеко в моих мыслях вечно на той радуге, которая появилась в тот день на небе. Какими праздничными были в этот день и сад, и небо. Но это был не мой праздник, а праздник моих предков. А для меня наступили совсем иные дни, о которых расскажу во второй части.
