В приречной, низменной части города он заходил во дворы. На одном крыльце два еврейских мальчика играли с бубенчиком. У них были курчавые головы, черные глаза и темно-красные губы.
Юргенс попытался схватить бубенчик. Но ребенок подбросил его в воздух и сам прыгнул за ним. Другой мальчик схватил на лету бубенчик. И Юргенс увидел, как они, перебрасывая его из рук в руки, исчезли за крышей дома.
Он поспешил в другой двор, чтобы встретить их там. Но здесь его поразила иная картина: посреди двора стоял стол, а на столе лежала окровавленная свинья. Возле стола стоял человек с закатанными рукавами, с ножом в руке.
Но больше всего неожиданностей происходило вечером.
Юргенс бродил вдоль заборов, и ветви деревьев осыпали его дождевыми каплями. Он углубился в чащу домов.
На башне пробили часы, свет фонаря освещал красную кирпичную стену, по вывеске стекала вода, в окне аптеки сквозь стеклянные шары огромными красными, синими и зелеными глазами светились огни.
Навстречу шли люди в масках: паяц, арлекин, коломбина, мавр, трубочист и шарманщик.
Он услышал звук тамбурина и поспешил к нему.
Но в переулке ему встретился седой старик и бросил ему в лицо конфетти. Потом он убежал, тряся большим мешком. Вода мочила конфетти. Юргенс стоял задумавшись.
«Не то! — вздохнул он и пошел дальше. — Не то!»
Потом начали расти тени. Люди в красных плащах играли в мяч. Какие-то обручи проносились по воздуху. Юргенс метался, стараясь поймать их, и голова его раскалывалась от боли.
Каких только вещей не увидал он на улицах!
Воины неизвестного государства маршировали под проливным дождем. Телега поехала в одну сторону, а лошадь побежала в другую. Люди в одно мгновение вырастали, превращаясь в гигантов, а потом уменьшались до размеров букашек.
Иногда он, выходя из дому, видел, что толпа детей идет следом за ним. Грязными руками они показывали на него и кричали. Потом они начали швырять в него камни и грязь. Он бросился бежать, дети за ним.
Но тут же он почувствовал, что и он и дети стоят на месте, а все окружающее бежит мимо. Бежали деревья, дома, телеги и церкви. Красная башня бежала мимо, качая зеленой крышей!
И он начал смеяться, он смеялся так, что слезы выступили на глазах. Удивленные дети остановились и отошли в сторону. Он один остался посреди улицы.
Тогда он вдруг почувствовал печаль. Он шел со склоненной головой и плакал. Сердце его разрывалось от боли.
— Не то! — пробормотал он, вытирая глаза. — Не то!
Он пытался проснуться, но не мог.
Он смутно помнил еще освещенную детскую, игры в саду и бег за золотым обручем.
Он хотел бы снова вернуться в эту комнату! В эту страну счастья! Туда, под цветущую яблоню!
Он попытался, но больше не нашел двери. Он знал, что она скрыта за мебелью и под обоями. Поэтому он вытащил шкафы и кровать на середину комнаты, но все равно не нашел двери.
Тогда он принялся срывать обои со стен. Кое-где стена была изъедена сыростью, и обои слезали большими лохмотьями. Но дальше бумага накрепко приклеилась к стене, и ему приходилось проделывать тщательную, кропотливую работу.
Прошло много времени, прежде чем стены наконец были очищены от обоев. И все-таки дверь не показалась!
Он тупо оглядел ободранные стены. В одних местах они позеленели от плесени, в других почернели от копоти. Кое-где на штукатурку наклеены были старые газеты.
Напечатанные вышедшим из употребления шрифтом, они пожелтели от времени. Высоко держа свечу, он попытался прочесть об этих прошлых временах и давнишних событиях.
Рука его, державшая свечку, задрожала.
Он увидел черный крест и под ним свое собственное имя. Он умер. Неизвестный газетчик петитом на краю полосы рассказал о его жизни.
Как много надежд подавал он в молодости! Но этим прекрасным цветам не суждено было превратиться в плоды. Это была неудачная, напрасно прожитая жизнь.
Он избрал себе иные цели и иное окружение, чем от него ожидали люди. Он умер для всего творческого и действенного. Он жил только для себя — а это все равно, что вовсе не жить!
И как ужасен был его конец!
После смерти матери он снова после долгого перерыва приехал в родной город. Он жил здесь один, чужой всем, пока не пропал без вести. Через долгое время его труп был обнаружен за городом в торфяном болоте. Мир его праху!
…Юргенс сел на пол и поставил свечу рядом. Большая черная тень его упала на стены и потолок. Он долго сидел так, подняв лицо.
Да, возможно, подумал он. Быть может, сообщение в этой старой газете было правдой, а сам он ошибкой. Там правда, а он, Юргенс, лишь сон.
Разве сон непременно должен сниться кому-нибудь? Разве не может сон существовать сам по себе, как мысль существует в книге, в то время как сам мыслитель уже давно превратился в прах? Не живут ли призраки сами по себе, хотя никто не видит их и не догадывается об их существовании?
Все стало ему сразу ясно.
Только сном, только призраком был и сам он!
