- Многое, Володя, очень многое народ сможет сделать на эти деньги. Построить школы и больницы, накормить голодных и одеть раздетых… - Ильин замолчал. Ему не хотелось говорить стертых фраз, а другие, настоящие слова почему-то сейчас не приходили. -
Короче говоря, сам увидишь скоро, что может сделать народ-хозяин.
Лицо Филиппова было серьезно и немножко грустно. Он подбросил монету на ладони.
- А вот будь у меня такие монеты ну хоть лет шесть назад… И старики мои не померли б с голоду, и сам я, может, другим был бы. Шапку передо мной ломали бы все, как перед нашим богатеем Барановым… Вот ведь счастье в чем было и вот человека за что ценили, - не то Ильину, не то самому себе сказал он.
- Свалился мешочек и лопнул, - будто угадав готовый сорваться у Ильина вопрос, опять заговорил Филиппов. - Вот, - он показал на мешочек. Из лопнувшего шва выглядывали монеты, поблескивая тусклым желтым светом. - Решил посмотреть.
Ильин кивнул и вышел на площадку последнего вагона. Как два серебристых следа, тянулись за поездом рельсы. И рельсы, и шпалы, и верстовые столбы, и угрюмые ночью деревья теперь были облиты холодным голубоватым светом луны. «Какой-то сказочный мир», - подумал Ильин. И вдруг ему вспомнились сказки, которые он очень любил в детстве- «Али-баба и сорок разбойников», «Волшебная лампа Аладина» и многие другие. Во всех этих сказках говорилось о несметных богатствах, о том, как стремились к богатству люди и какими счастливыми становились, добывая его. Ильин усмехнулся и покачал головой.
Проходя обратно мимо купе Филиппова, он заметил, как тот старательно зашивал мешок большими, неуклюжими мужскими стежками.
Ильин вернулся в свой вагон. Марков уже спал, свернувшись на полке калачиком и похрапывая. Мате встретил Ильина ревнивым вопросом:
- Проверять посты ходил? Не доверяешь мне?
- Доверяю, друг, доверяю, - улыбнулся Ильин.
Они замолчали, глядя в темное окно. Луна снова исчезла, и ночь будто стиснула поезд.
- О чем думаешь, Сергей Всеволодович?
- Об одном очень богатом человеке. О графе Монте-Кристо, - ответил Ильин.
- О, Монте-Кристо. Я читал на французском языке. У меня был гувернер-француз.- Мате помолчал. - Отец мой был очень богат. Но, конечно, не так, как граф Монте-Кристо. А я теперь богаче, чем отец. И даже богаче, чем Монте-Кристо, - закончил он серьезно.
Мерно постукивали колеса, казалось, что нет войны, нет врагов, нет подстерегающей на каждом шагу опасности. Но так лишь казалось. Угроза, близкая, реальная, уже нависла над поездом.
Штабс-капитан Маринин любил размах. Он критически осмотрел пассажирский зал ожидания «и коротко приказал:
- Убрать!
- Простите, как? - не понял начальник станции.
- Я не привык два раза повторять! - рассердился Маринин. - Убрать отсюда всех посторонних. Этих вот, - он ткнул пальцем в пассажиров. - Я буду праздновать свои именины здесь!
- Да, но, господин штабс-капитан, это зал ожидания. Его нельзя занимать. Пассажирам некуда будет деваться.
- А, черт возьми! - закричал Маринин, размахивая красными волосатыми кулаками.- Какие пассажиры? Какие пассажиры могут быть в военное время, я вас спрашиваю?!
- Здесь прекрасный буфет,- робко возражал начальник станции.
- Что-о-о? Мои именины - в буфете? К черту! Я дворянин! У меня имение в Орловской губернии! Дом сам Растрелли строил!
Начальник станции почтительно топтался на месте, сверху вниз глядя на маленького штабс-капитана.
- Ну, что вы стоите? Я же приказал!
Начальник пожевал губами, подыскивая новое возражение.
- Но, господин штабс-капитан, зал очень велик. Где взять столько гостей?
Маринин схватил начальника станции за грудь, притянул к себе и, дыша ему в лицо водочным перегаром, закричал:
- На моих именинах не будет гостей?! Да весь гарнизон придет поздравить меня! Я здесь, на вашей паршивой станции, единственный дворянин! У меня имение в Орловской губернии!
Он еще долго кричал, сквернословил, размахивал кулаками и в конце концов добился своего: пассажирский зал ожидания был превращен в ресторанный зал.
Несколько столов коленчатой линией пересекли его поперек. Стулья, скамьи, табуретки, кресла - все пошло в ход. Однако, если бы Маринин был потрезвее и мог внимательно осмотреться, он пожалел бы о затеянном. Кучка офицеров-комсостав «гарнизона», как называл Маринин небольшой отряд, расположенный на станции,- представляла жалкое зрелище. Сбившись на одном конце огромного стола, они казались придавленными пустотой большого, мрачного, плохо освещенного зала. Видимо, все, кроме Маринина, чувствовали себя неважно, и кое-кто даже пытался ускользнуть. Но часовой, поставленный у дверей штабс-капитаном и получивший от него строгое приказание не выпускать и не впускать никого, молча преграждал всем дорогу. Тогда, махнув рукой, офицеры принялись за водку, и под мрачными сводами все громче и громче стали звучать пьяные голоса.