Стужа… Сумею ли я о ней поведать, ведь здесь, в поднебесье, мы давно позабыли, что такое жара и холод. Я смутно припоминаю, как студеный воздух покусывает нос и кончики пальцев.
Но мне даны глаза, и я могу все это увидеть. Я вижу, как однажды утром Остров пробуждается на ярком морозном солнце. Вешала и корявые деревца стоят, запушенные серебристым инеем. Фогт отворяет дверь, делает глубокий вдох, выдох, и борода его вмиг обрастает сосульками. Рыбаки осаживают на берегу сани, пробуют кнутовищем лед и гадают, стоит ли спускать лодки на воду. Женщины бегут к колодцам, а в колодцах такая наледь, что впору рубить топором.
Морозы держались, крепчали. Кое‑кто отважился уже пройти по ледовине на материк. Лодки ставили на полозья и тащили до первой полыньи, куда и забрасывали невод.
Лед становился все толще. Он спаял Остров с материком, и Остров перестал быть островом. Туда и обратно сновали разубранные сани. Друзья и сродники, с коими не видывались по сто лет, бывало, нагрянут с ночевой, да и махнут восвояси. Воскресными днями люди прохаживались по припорошенному снежком ледяному полю. Ребятишки наладили коньки и раскатывали по льду с разрумянившимися лицами — точь-в-точь как на старых часах Нильса Глёе. В эти ясные безветренные морозные дни окрест Острова мельтешили фигурки в темном, они скользили и падали и вновь подымались на ноги. Море было прочно сковано, укупорено ледяной крышкой, а под нею посверкивали чешуей жирные рыбины и дожидались, когда их выловят.
С началом зимы на Острове пошли пиры да гулянья. Фогт поназвал друзей, чтобы показать им зимний свой городок, те не поленились проделать длинный путь и приехали. Застольничая у фогта, капитан местного ополчения изрядно набрался, наутро его обнаружили на кладбище, он храпел, навалившись животом на Акселево надгробие. Замерзнуть он не замерз, потому как был хорошо разогрет изнутри, а вот кончик носа у него — стоило потереть — отломился.
Так началась эта удивительная зима.
В одно из воскресений Майя-Стина надела черную суконную накидку, повязала на голову шаль и отправилась на ледяное поле. Она улизнула от подружек, которые набивались в компанию, — ей хотелось побыть одной. Мысли ее блуждали далеко-далеко от Острова, и когда она очнулась и огляделась по сторонам, оказалось, что берег едва виднеется, а сама она стоит на краю широкой полыньи.
Майя-Стина нагнулась к прозрачной воде, поблескивающей на солнце, и увидала на дне своего моряка. Черная прядь наискось падала ему на лоб. Серые с желтыми искорками глаза смотрели на нее в упор. Он лежал, вытянув поджарое тело, до того покойно, словно бы надумал немного передохнуть.
Но это еще не все. Одной рукой он обнимал за плечи женщину, что прятала лицо у него на груди. Небольшого росточка, полненькая, пышные каштановые волосы забраны на затылке в узел, — Майя-Стина узнала в ней самое себя. Она нагнулась пониже. Алый закатный луч скользнул по краю полыньи и заиграл на воде. Двое на дне еще теснее сплелись в объятьях, и тут же очертанья их дрогнули и расплылись. Солнце ушло. Над полыньей дрожал еще розовый отблеск, но вода в ней была уже черной и непроглядной.
Майе-Стине казалось, будто она простояла у полыньи целую вечность. Ее пронизывал холод. На небе почти совсем стемнело. Майя-Стина ринулась к берегу, она бежала, оскальзываясь и падая, и остановилась лишь, когда завидела огоньки в окошках. Не странно ли, подумалось ей, что она осталась лежать на дне и все‑таки прибежала назад и стоит на берегу в своей черной суконной накидке.
На полузимницу солнца как не бывало, точно надвинувшиеся на Остров свинцовые тучи вытеснили его с небосклона. Ночами валил густой снег. А на рассвете между сугробами задувал такой ветер, что в серой мгле дальше вытянутой руки было ничего не видать. Стопы торфа, сложенные в сараях и с подветренной стороны изгородей, с каждым днем редели. В эту зиму сады совсем оголились, — все до единого корявые деревца пошли на растопку, хотя и горели не ахти как. Лишь Йоханна не тронула свое бузинное дерево, и оно гнулось под ветром, смиренно прижимая к стволу черные ветви.
