Кончилось тем, что Катрин изошла красками — алой кровью, желтой желчью и изумрудной мокротой. Она отхаркивала их с протяжными стонами, а когда горничные пытались обтереть ей рот или же переменить запятнанное белое платье, отбивалась и гнала их прочь. В один прекрасный день ее нашли мертвой на мраморной лестнице, что вела к морю. Рядом лежала последняя ее картина — оторванный от платья большущий лоскут, на котором она размазала пальцами все три краски, коими истекло ее бедное тело. Она изобразила дерево, только вместо плодов на нем были горящие, налитые кровью глаза.
Муж Катрин, который любил и почитал ее и все же не сумел уберечь от безумных видений, погоревал десять месяцев и женился на гувернантке, что была в ту пору приставлена к детям. Будучи женщиной рассудительной и практической, она употребила все усилия к тому, чтобы ее пасынкам не привелось испить горечь мирской красоты. Она объяснила им, что цвета и краски существуют постольку, поскольку их различает человеческий глаз, и распорядилась забелить росписи Катрин. Скромная, добросовестная, она и в детях воспитывала непритязательность и верность долгу. О лучшей хозяйке дома нельзя было и мечтать.
Старший сын Катрин выучился на врача и перебрался на юг, в болотистый край, где помещики и крупные чиновники грабили бедный люд. Призывая на подмогу войска, они сгоняли бедняков с насиженных мест и захватывали под плантации лучшие земли. Те нанимались к ним поденщиками, но едва надобность в рабочих руках отпадала, их тут же выпроваживали. Словом, люди там терпели нужду и лишения.
Их‑то и лечил наш врач, рожденный женщиной, чей рассудок помрачился от буйных красок, и воспитанный женщиной, которая признавала один лишь цвет — белый. Он женился на девушке из тех мест, она подарила ему сына и дочь, после чего схватила болотную лихорадку и тихо скончалась. Сын его сызмалу любил докапываться до сути вещей и разбирал на части все, что ни попадалось под руку. Но поскольку у них в захолустье не развернешься, он еще подростком уехал на север, к своему двоюродному деду, брату Катрин, Мартину-Томасу, который переводил все сущее на язык чисел и формул, полагая, что мир от этого становится более обозримым.
Врач надеялся, что по крайней мере дочь останется с ним. Она разделяла его убеждения. Из нее вышла бы хорошая помощница. Но когда Анна-Луиза окончила школу в горах и вернулась домой, он стал замечать, что местный климат пагубно сказывается на ее здоровье. Тогда он решил отослать ее подальше от болот, солдатни и самодуров-помещиков — отослать в страну, откуда была родом бабка его, Анна-Хедвиг. Решение это далось ему нелегко, однако Анна-Луиза начала уже прихварывать. Ее душевные силы намного превосходили телесные, и врач посчитал, что формирование дочери должно завершиться в более благоприятных условиях.
И вот двадцатилетняя Анна-Луиза одна-одинешенька отправилась в путешествие по морю, взяв с собой сундучок и саквояж, где лежали адреса и бумаги. По предъявлении этих бумаг она должна была получить небольшое наследство: сын богатых родителей, ее прадедушка-консул перед смертью предусмотрительно составил завещание в пользу своих прямых потомков (за исключением бедняжки Катрин, что сошла в могилу раньше него), дабы они не лишились денег, коими распоряжались поверенные на его далекой родине.
На пароходе Анна-Луиза держалась особняком и отклоняла все попытки завязать с ней знакомство. Днем она прогуливалась по палубе, вечерами подолгу стояла на корме и глядела на бегущую за пароходом полоску воды, посеребренную лунным светом. У нее было предчувствие, что жизнь вскоре предъявит ей свои требования, значит, и она должна быть требовательнее к себе. Пока же ей ничего не оставалось, как запахнуться в белое манто и ждать.
Пароход причалил. Толкаясь, люди ринулись по сходне на берег и, пройдя таможенный досмотр, растворились в толпе. Анну-Луизу никто не встречал. Она стояла с сундучком и саквояжем на опустевшей палубе и всматривалась в незнакомый город. К ней подошел помощник капитана и дал дельный совет. Она наняла на пристани экипаж и велела отвезти ее в пансион для молодых девиц.
Первые дни она бродила по улицам, привыкая к новым звукам и запахам. Ее поразили большие дома и то, что построены они впритык друг к другу. Издали казалось, что дома сливаются в громадную сплошную стену, между стенами зияют провалы улиц. У нее было такое ощущение, будто она ходит по одним и тем же улицам, а по обе стороны высятся все те же самые стены.
Но вот она воспользовалась адресами, которыми ее снабдил отец, и выяснилось, что внутри дома сильно разнятся между собой и представления о жизни, бытующие в каждом из них, никак друг с другом не состыковываются. В первом доме были: ковры на лестнице, ковры во всех комнатах, хрустальные люстры и мебель красного дерева. Анне-Луизе предложили снять манто и подали дымящийся шоколад, правда после того, как она представилась и объяснила, что покойный консул — ее прадедушка. А в общем‑то с ней обращались как с дикаркой, провинциалкой, подсмеиваясь над ее неловкостью.
