– Очень приятно! – откликнулась она. – Я рада, что вам понравилось.
Граф был по-русски красив, она слышала о его победах и охотно поддерживала разговор. Слухи связывали его имя с великим князем Павлом Петровичем, якобы они стали соперниками. Граф соблазнил первую жену Павла. «Немудрено, – подумала ценительница красоты, – он так хорош собой, к тому ж находчив».
Когда послышался отдаленный гул Везувия, граф не без остроумия заметил:
– У римского бога Вулкана, должно быть, нынче собралось немало гостей, и они чокаются огромными кружками или двигают стулья.
На прощанье он весьма настойчиво приглашал художницу в Россию:
– Я советую вам бросить сейчас Европу, спасение вы найдете только в России. Там не будет прекрасного Везувия, но не будет и революции. Вы увидите то, чего нет ни в одном итальянском городе, да и в прочих городах.
Элизабет слушала его, склонив головку и задумавшись, ведь она мечтала попасть в Россию: не наступило ли это время?
…Следующим днем все трое опять говорили о живописи. Андрей – более об итальянской архитектуре, о Палладио и Браманте, также о русских архитекторах. Элизабет не верила, что в России есть таковые. Мишель молчал.
Вечером Элизабет задумала устроить русский вечер. Она не отходила от Андрея – училась у него делать пельмени.
А за ужином царил Разумовский. Но Андрей тоже отличился занимательными рассказами о красотах Урала.
Когда приблизился день отъезда, Мишеля лихорадило, он перебирал листы из альбома, краски. Портрет Элизабет, который он рисовал, и с таким тщанием, разорвал. Взглянул на портрет Андрея, сделанный карандашом, порвать его не решился – он все-таки был выразителен: эти кудри, немалый нос и ноздри, задорное выражение лица… Надо было рисовать, конечно, в рост. Очень изменился за последнее время Воронихин. Рассказывал, что в Лондоне обучался новой системе воспитания, занимался физкультурой, обливался холодной водой даже здесь.
Уложив нехитрое свое хозяйство в баул, Мишель вынул пистолет и сунул его за пазуху.
Вышел на улицу, огляделся – по берегу гуляли гости. Поднялся по пандусу, остановился.
Вечер отдавал свои запахи ночи. Розы испускали аромат. Небо еще полыхало розовыми и багровыми красками, но уже белела луна. Темнело.
На цыпочках поднялся он в свою темную комнату – оттуда виднее.
Двое отделились от остальных, приблизились к воде. Кто это? «Кипарисовый» Джузеппе или?..
Случайная волна накатила на берег, и Элизабет всплеснула руками: туфли промокли? Она протянула руки, мужчина с легкостью взял ее на руки и понес, ступая по мелководью. Прямо к их дому.
Спустя несколько минут Мишель увидел их на веранде. Они стояли рядом, залитые лунным светом, покрытые кружевными тенями виноградных листьев. Вот подошли к зеркалу. Она зажгла свечу. И тут Мишель узнал Андрея!
Он схватил пистолет. В голове пронеслось что-то дикое… Как он мог предать? Своего друга? А еще говорил – крестовые братья? Внутри все кипело!..
Михаил с силой ударил о стену. Какое предательство! Она склонила голову к его плечу. В зеркале отразились два лица, озаренные лунным светом…
Мишель схватил баул и побежал, сам не зная куда…
Всю ночь до самого утра Михаил шел вдоль берега. В голове стучало, вертелась французская пословица: «Partir est mourir un pen», то есть «Уехать – все равно что умереть».
К утру он добрался до места, где останавливались дилижансы…
Прощай, неаполитанский рай! Больше он никогда не увидит эту женщину!
(Впрочем, судьба, кажется, не имела намерения разлучать их навечно…)
…Трак-трак-трак. Колеса тяжелой кареты отбивают дробь по неровной малороссийской дороге. И, подобно колесам на колдобинах, стучат, спотыкаясь, мысли в голове Михаила Богданова.
Итак, он навсегда расстался с той, что стала ему дороже всех на свете. Он зол на Андрея. Но кто нам дорог – тот нас и ранит. Самолюбие, столь долго дремавшее в нем, и гордость проснулись. А как взыграла ревность!
На-всег-да! – какое страшное слово. Кончился его сладкий плен, его мучительное счастье…
Далеко позади остались Неаполь, Турин, Вена, придунайские земли. Впереди расстилалась почти забытая Россия.
До Киева денег хватило, а что дальше?
Судьба продолжала испытывать, закалять нашего героя, предлагая новые обстоятельства. Или он сам вручил себя ей, великой повелительнице? Возможно, повиновался он не уязвленной гордости, а некоему тайному голосу, исходившему из глубины души.
Конечно, можно было остаться в благодатных киевских местах, так хорош город Киев! Только судьба на ямщицкой поставе устроила ему встречу, повернувшую жизнь Михаила в ином направлении. Явилась она в лице старичка, говорливого и седенького, который сразу угадал, что парень голоден, как весенний волк. Развязал котомку и накормил странника досыта, до отвала капустными пирогами, при этом приговаривая:
– В Киев я ездил, в Печерский монастырь… братие хорошо принимали, да еще и в дорогу дали, так ты ешь, ешь. Сам-то откуда и куда путь держишь? Издалече, видно.
Михаил нехотя поведал про Неаполь, про свое учение живописи.
– А куда ж ныне твоя дорога идет после странствий чужеземных?
