Мама придвигается ко мне, хватает за руки и подносит их к губам. Она никогда не умела нас утешать, и сейчас ей тоже неловко, но мне все равно. Отец полюбил ее не за это, а за искренность и честность по отношению к близким. Она физически не способна на ложь и обман. Если мама говорит, что любит меня, значит это действительно так. По-настоящему.
– Эо была хорошей девушкой, ты же знаешь, – отстраняется она, заглядывая мне в глаза. – Она любила тебя всем сердцем, и я любила ее за это, но всегда боялась, что она заставит тебя поступать так, как ей хочется. Я переживала оттого, что ей была нужна война.
Я помню Эо совсем другой, но в словах моей матери есть доля истины. Просто она видит все по-своему.
– Но в результате Эо оказалась права, мама. Насчет золотых.
– Я твоя мать. Мне не важно, кто прав, кто виноват, я просто хочу, чтобы ты был счастлив, малыш…
– Кто-то должен остановить это, – говорю я, – кто-то должен разбить цепи!
– И этот кто-то – ты?
– Да, я, – отвечаю я, не понимая, почему она сомневается во мне. – Это все серьезно, мама. Я могу вывести вас отсюда, освободить от рабства!
– Вывести куда? На поверхность? – спрашивает она как ни в чем не бывало, будто правда о Марсе ей известна уже много лет, а не каких-то несколько минут – кто знает, может, так и есть. – И что мы там будем делать? Мы не знаем ничего, кроме шахт, умеем только рыть землю да ткать шелк. Если все, что ты рассказал мне, правда и на Марсе сотни миллионов алых, хватит ли на всех домов на поверхности? Хватит ли всем работы? Большинство алых не захотят покидать шахты, даже если узнают правду, вот увидишь. Они шахтеры, и этим все сказано. Их дети будут шахтерами, и дети их детей – тоже, вот только у них уже не будет высокой цели, ради которой они станут работать. Об этом ты подумал?
– Конечно.
– И нашел ответ?
– Нет.
– Ох уж эти мужчины, – сетует она, потирая правый висок. – Вот и твой отец всегда был готов броситься в неизвестность очертя голову! – Мама недовольно качает головой. – Все проходчики думают, что существование кланов зависит только от них. Нет, мальчик, все зависит от женщин! Посмотри вокруг, – делает она широкий жест руками, – все, что ты здесь видишь, создано женщинами. А ты утверждаешь, что знаешь, каким должен быть мир…
– Нет, конечно, – возражаю я, думая, что ответ наверняка был известен Эо, Виргинии, моей матери. – Ни один мужчина и ни одна женщина не знают этого. Потребуются тысячи, а может, и миллионы гениальных умов, чтобы найти ответы на вопросы, которые ты задаешь мне. В этом-то и смысл! Моя задача делать то, что у меня хорошо получается, – сражаться с людьми, которые не дают этим гениальным умам проявить себя! Поэтому я здесь, поэтому я жив!
– Ты изменился, – произносит она.
– Знаю. – Поднимаю с пола пригоршню пыли и растираю ее своими большими ладонями – ощущение странное. – Мама, как ты думаешь… можно любить двоих людей?
Мама не успевает ответить, на лестнице раздаются шаги, и она резко оборачивается.
– Бабуля? – шелестит сонный тоненький голосок. – Бабуля, а Данлоу нет в постели!
На ступеньках стоит маленькая девочка в ночной рубашке до пят. Дочка Кирана. Ей года три-четыре. Родилась вскоре после моего ухода. У нее милое личико в форме сердечка. Густые рыжие волосы, совсем как у моей жены. Мама в панике оборачивается, не зная, как объяснить мое присутствие, но я уже активировал плащ-невидимку.
– Наверное, решил пошалить и поискать неприятностей на свою голову, – говорит мама.
Двигаюсь в сторону двери, но успеваю на ходу сжать ее руку. Мое время истекло, но мне никак не уйти. Малышка топает вниз по лестнице, потирая сонные глаза кулачками, и спрашивает у бабушки:
– А с кем ты разговаривала?
– Я молилась, малышка.
– За кого?
– За душу человека, который очень сильно тебя любит, – дотрагивается мама до ее носика.
– За папу?
– Нет, за твоего дядю.
– За дядю Дэрроу? Но он же умер!
– Мертвые могут слышать нас, Эо, – говорит мама, беря малышку на руки. – Как ты думаешь, зачем мы поем? Нам хочется, чтобы они знали, что даже в разлуке с ними мы можем обрести радость! – Укачивая девочку, мама оборачивается и смотрит на меня, прежде чем подняться по лестнице. – Снова обрести радость – вот чего они желают всем нам!
Мустанг пропала. Зря я надеялся, что она вернется, какой же я идиот! Я слишком многого ожидал от нее. Помню, как мне хотелось, чтобы она увидела во мне обычного человека, познакомилась с моей матерью, расчувствовалась и поняла, что все мы – одинаковы…
