– Ригидность наших законов поддерживает иерархию настолько жестко, что рано или поздно она сломается. Когда? Лет через пятьдесят? Или сто? Кто знает? Мы изучали один случай, когда золотая влюбилась в черного. Они пошли на черный рынок, нашли там ловкого ваятеля, и тот изменил их репродуктивные органы так, чтобы его семя стало совместимым с ее яичниками. Об этом узнали, казнили обоих, да еще и ваятелей в придачу. Но ведь это не единичный случай! Их сотни, тысячи! Просто записи об этом намеренно удаляют из архивов!
– Ужасно! – говорю я.
– И в то же время прекрасно!
– Прекрасно?! – с отвращением переспрашиваю я.
– Эти люди никому не известны, кроме горстки золотых, имеющих доступ к подобным материалам. Человеческий дух пытается освободиться снова и снова, но не через ненависть, как это было в эпоху Темного восстания, а через любовь! Они не копируют друг друга, не вдохновляются теми, кто прошел через испытания до них. Каждый хочет сделать этот шаг вперед, считая себя первопроходцем. Что за смелость! А ведь это часть человеческой природы!
Смелость… А как бы Виргиния отреагировала, узнав, что один из этих смельчаков сидит напротив нее? Может, она живет в мире абстракций, как говорила Гармони? Или она и правда смогла бы понять…
– Вот я думаю, – продолжает Мустанг, – когда наконец кто-нибудь вроде Сынов Ареса обнаружит эти записи и распространит их по видеосети? Так же, как они сделали с казнью Персефоны. Той девушки, которая пела песню на эшафоте. Это всего лишь вопрос времени… Что-то не так? – осекается она и с прищуром смотрит на меня, заметив, что я непроизвольно поморщился при упоминании Эо.
Честно ответить я не могу, поэтому выдумываю себе оправдание:
– Диссертация… Социология… Какие же мы с тобой разные! Я часто думал о том, как тебе живется на Луне, чем ты там занимаешься…
– Ах вот как. – Мустанг кокетливо взмахивает ресницами. – Значит, вспоминал обо мне?
– Возможно. Думал, что там на Виргинии надето? Что ей снится? Кого она целует? – смеясь, говорю я, но от последнего вопроса Мустанг морщится.
– Дэрроу, я хочу кое-что тебе объяснить…
– Ты ничего не обязана мне объяснять, – отмахиваюсь я.
– Насчет Кассия, просто я…
– Мустанг, послушай! Ты и тогда мне не принадлежала, и сейчас не принадлежишь! Можешь делать что угодно, когда угодно, с кем угодно. Хотя он, конечно, тот еще засранец! – подумав, добавляю я.
Она смеется, но недолго. Вилка и нож застывают над тарелкой. Опустив глаза, Виргиния качает головой и тихо произносит:
– Мне хотелось, чтобы все вышло иначе…
– Мустанг… – неуверенно бормочу я и накрываю своими огрубевшими руками ее нежную ладонь.
Несмотря на свою силу, Виргиния такая же хрупкая, как девушка, которую я держал за руку в шахте. Той я помочь не сумел. А теперь не смогу защитить эту. Если бы мои руки были созданы, чтобы строить, творить, тогда бы и слова подходящие нашлись. Возможно, в другой жизни я мог бы стать тем мужчиной, который ей нужен, а сейчас мои слова так же неуклюжи, как и руки. Они умеют лишь резать, ломать, крушить…
– Мне кажется, я понимаю, что ты чувствуешь…
– Что я чувствую?! – взвивается Мустанг.
– Прости, я не имел в виду… – сбивчиво оправдываюсь я, но тут рядом с нами раздается какой-то шум.
Возле нас стоит повар с очередным подносом в руках. Осторожно ставит его на стол, на цыпочках отходит подальше и, в ужасе озираясь, пятится обратно на кухню.
