– Да, – еле слышно вымолвила она, – совсем как у нас дома, в Костроме.
Матрена прошла в глубь горницы, села на лавку и коснулась ладонью гладкой поверхности стола, еще пахнувшего свежеструганным деревом. Петруха подошел к девушке и опустился перед ней на корточки:
– Хочешь, я поеду в Кострому, привезу сюда тетку Аграфену, и мы будем жить вместе?
Услышав слова Петрухи, Матрена сделалась мрачнее тучи. В глазах сверкнули молнии ненависти. Она пронзила Петруху тем испепеляющим взглядом, который там, в Костроме, вмиг превратил его, бессердечного и алчного разбойника, в раскаивающегося грешника. С тех пор Петруха боялся этого взгляда сильнее судного дня. Но сейчас он увидел в глазах Матрены слезы.
– Ее больше нет, – отстраняясь от Петрухи, глухо выдавила из себя Матрена.
Это произошло в тот самый день, когда ушкуйники уходили из Костромы вниз по Волге. Как не охранял Петруха Матрену и тетку Аграфену от неумных лапищ сотоварищей, а все же не усмотрел. Думал, что последний садился он на борт тяжелогруженого ушкуя, но просчитался. Был в их стане здоровяк-верзила по имени Данила: три аршина ростом, косая сажень в плечах, а в голове, кроме рыжей вихрастой шевелюры да желания разбойничать, ничего не уродилось. В глубоком похмелье после недельных беспробудных гульбищ плелся он восвояси. Почему открыл калитку подворья тетки Аграфены, кто же теперь поймет? Да только попалась ему на глаза Матрена. Как увидел Данила девичью красу, – про все забыл, схватил девицу в охапку и поволок за собой. На крик внучки прибежала тетка Аграфена, да что было в руках, тем наотмашь и огрела детину. У Данилы зазвенело в ушах. Остекленевшим от неожиданности и боли взором разбойник глянул на старуху и что было силы саданул ее кулаком по лицу. Аграфена упала и ударилась головой о большой булыжник. Не помня себя, Матрена вырвалась из цепких лапищ верзилы и бросилась к старухе. Девушка пыталась помочь Аграфене, но та не могла и пошевелиться. Матрена взяла старуху под голову и ощутила на ладони густую теплую кровь, которая, обагрив булыжник, растеклась по земле вязкой темно-алой лужей. Аграфена слабела на глазах. Из ее груди вместо дыхания уже рвался тяжелый надсадный хрип. Внезапно тело Аграфены прошила сильная судорога. Старуха напряглась, но вскоре обмякла и перестала дышать.
Там временем Данила опомнился от удара. Не раздумывая, он схватил за волосы обессилевшую от внезапной утраты Матрену. В это время на ушкуях объявили сбор. Звуки гонга гулко разлетались по округе, заставляя торопиться загулявших в городе ушкуйников. Некогда было размышлять и Даниле. Не отпуская Матрену, он поволок ее за собой.
Рассказ Матрены сразил Петруху в самое сердце. Не в силах вымолвить ни слова, он все еще сидел перед девушкой на корточках. Чувство глубокого раскаяния вновь заставило его сердце сжиматься от боли, вонзаясь в душу Петрухи ядовитой стрелой. Тысячу раз он проклинал и благословлял тот день, когда Матрена попала в их полон, и сейчас в который раз давал себе зарок, что никогда и никому не даст Матрену в обиду.
Теперь жизнь отсчитывала для Матрены совсем другое время. Она жила на чужой для нее стороне, ее окружали совсем другие люди. Никогда прежде она и подумать не могла, что беда, которую принесли на костромскую землю новгородские ушкуйники, для нее самой обернется будущим счастьем. Разве могла она распознать тогда в тяжелом стуке мужицкого плеча, вышибающего дверной косяк их с бабкой Аграфеной жилища, что это сама судьба стучалась к ней в двери.
Как ни противоречивы были сейчас ее чувства, но все же она не могла отрицать того, что Петруха был ее единственным суженым. Хоть и ворвался он к ней в избу бесчинствующим разбойником, но с той минуты много раз оберегал ее от лиха и своих сотоварищей. Верила Матрена: чему быть – того не миновать. А как бы Господь свел вместе ее, костромскую девчонку, и молодого москвитянина?
Сейчас ее тихое женское счастье только начиналось. В родительском доме Петрухи Матрена пришлась ко двору: услужливая, хозяйственная. Хоть и жили они с Петрухой под одной крышей, но порядки блюли строго. Пока ходили женихом и невестой, а свадьбу думали сыграть на Покров. И хоть оставалось до заветного дня всего ничего, не мог дождаться Петруха, когда войдет он в новую избу с молодой женой. Матрена же, как и полагалось, днями помогала по хозяйству, а вечерами шила себе приданое да заветную свадебную рубаху для суженого. Родители Петрухи, хоть и сетовали на то, что не по-людски получается женитьба сына, все же, чем могли, пособляли девице. Накупили холстовья и рубашечного, и половикового – на любую толщину и прочность: и семерик, и полудевятка – в восемь с половиной пасм [51] и семнадцатерик.
За работой засиживалась девица допоздна, коротая время песнями да сладкими думами о будущем житье-бытье с Петрухой. Все реже вспоминала она Кострому, подружек своих. Только вот когда всплывал в памяти образ бабки Аграфены, Матреной овладевала тоска. Нет-нет да и падала на девичье рукоделие нечаянная капля навернувшихся слез.
