Параскева собирала вещи сына, то и дело вытирая платком глаза. Харитон крутился тут же. Ему сказали, что он поедет с отцом, и теперь мальчуган ждал того часа, когда сможет покататься в дорожной арбе. Но Харитон никак не мог понять, почему его мама все время плакала.
Параскева ждала и надеялась, что Мухаммад позовет ее с собой, но он молчал. Там, на татарской земле, у него была своя жизнь, неизвестная Параскеве, в которой ей не было места.
Уезжали на рассвете. Еще с вечера в арбу сложили все необходимое: дорожные тюки Мухаммада, немногочисленные вещи Харитона, снедь. Параскева все время плакала и не отпускала сына от себя. Тот же, напротив, никак не хотел находиться возле матери и все время норовил перебраться в дорожную повозку.
Проводить путников в дальнюю дорогу пришли Евдокея с Поликарпом. Несмотря на раннее утро, Михей тоже увязался за родителями.
Прощание было долгим. Параскева тихо плакала в плечо Мухаммада. Михей совал Харитону в руки подарки: тот давно просил приятеля подарить ему большого засушенного жука-носорога и волчий клык. Михей берег эти драгоценности и даже в руки никому не давал, но в такую минуту для друга ему ничего не было жалко.
Время бежало неумолимо. Настал миг расставания. Параскева крепко обняла сына, потом, едва сдерживая рыдания, сняла с себя нательный крест и надела его на шею Харитона. Она еще долго вглядывалась вслед уходящей вдаль повозке и, осеняя крестом дорогу, шептала слова молитвы.
Отсюда, с крыши его родительского дома, построенного из дерева и обожженной глины, стоявшего на некотором возвышении, открывался великолепный вид на долину реки Аму. Вдалеке, на зеленой равнине, сплошь изрезанной оросительными каналами и ручьями, расположился город Кеш. Обнесенный земляным валом, обрамленный глубоким рвом, он выглядел величественно. Тяжелые городские ворота охранялись от непрошеных нашествий чужаков подъемными мостами. В долине колосилась пшеница, родил свои божественные ягоды виноград, пушистый хлопок подставлял солнцу белоснежные головки-коробочки, в листве плетущихся стеблей лиан зрели дыни, а путники укрывались от жаркого южного солнца под густыми кронами плодовых деревьев. Город Кеш окружало множество многолюдных селений, среди которых приютилось и местечко Ходжа-Ильгар, откуда был родом Тимур, сын благородного, но небогатого человека Амира Тарагая, барласского бека, зависимого от Казан-хана, двадцать первого хана Чагатайского Улуса.
Итак, Тимур, по обыкновению, коротал дни на излюбленной крыше отчего дома. В который раз созерцал он со своего наблюдательного пункта размеренность жизни окрестностей Кеша.
Оторвавшись от равнинной дали, взгляд Тимура устремился на дорогу, что вела многочисленных путников, каждый день идущих по ней кто конно, кто пеше, к Самарканду. Дядюшка Гафур, живший на окраине Ходжа-Ильгара, вел под уздцы молодого жеребца. «Наверно, купил или обменял на рынке», – невзначай подумал Тимур. Он засмотрелся на красивого грациозного коня и в следующее мгновение уже видел себя в полном боевом облачении верхом на этом резвом скакуне. Когда он вырастет, он соберет большое войско. У него будут и пехота, и конница. Он построит осадные машины и научится метать григорианский огонь. Тимур представлял себе всадников в блестящих доспехах, восседающих на роскошных скакунах, покрытых тигровыми кожами. В руках у облаченных в блестящие шлемы и латы всадников тяжелые палицы. «Такими будут мои телохранители», – грезил Тимур.
Вдалеке послышалось протяжное взывание муэдзина. Оно доносилось с белокаменного минарета, самого высокого во всей долине реки Аму. Наступало время вечерней молитвы.
Небольшая, плоская с перилами крыша была для Тимура своеобразным убежищем, когда ему необходимо было скрыться от родительского глаза и немногочисленной домашней прислуги. Однако частенько его отец, мягкосердечный и благородный Тарагай, отыскивал его там и, усадив рядом с собой, беседовал о Боге, войнах, лошадях, охоте. Но непоседливому и свободолюбивому Тимуру быстро надоедала излишняя опека отца, и он либо собирал вокруг себя таких же, как и он, мальчишек, либо, как сейчас, уединялся на излюбленной крыше.
Скрипнула калитка. Трое почтенных людей вошли во двор. Яркие шелковые одежды, напомаженные заостренные бородки, все выдавало в них людей знатных и благородных. Гостеприимный Тарагай пригласил их разделить с ним чаепитие. Гости расположились под сенью старой чинары. Теперь Тимур мог слышать доносящиеся до него разговоры уважаемых. Сначала читали Коран. Монотонно, почти непонятно и скучно. Потом завели разговор о бесконечных войнах и распрях, которые не стихали на этой земле уже много лет. Тимуру совсем не хотелось вникать в суть того, почему враждуют между собой эмиры, и чем динар лучше дирхема. Слушая беседы знатных людей, которые часто заглядывали в их дом, Тимур оживлялся лишь в тех случаях, когда речь заходила об оружии, охоте и лошадях…
