Будь Беллерофонт котлом, Автолик легко предсказал бы, как быстро над ним начнёт подпрыгивать крышка. Нужно степенно, без суеты досчитать до полусотни.
Впрочем, иное слово способно нагнать такого жару, что едва успеешь досчитать до полудюжины.
Сейчас не время подбрасывать в костёр такие «дрова». Или уже время? Вот в этом Автолик не был уверен.
— Дальше мы будем сидеть и ждать, — спокойно ответил Палемон.
— Чего ждать? — резко повернулся к нему Беллерофонт, — пока они сами не откроют ворота?
— Именно так, — хлопнул себя по колену Ификл, — пока они не откроют ворота.
— И что бы их на такое сподвигло? — насмешливо спросил Беллерофонт.
— А ты подумай, — предложил Автолик, — вдруг придумаешь.
— Да он издевается! — сын эфирского басилея Главка повернулся к молчавшему до сих пор Ясону.
Тот и на эти слова никак не отреагировал. Отпил из чаши и покатал вино по стенкам. Сидел набычившись, кривил губы. Ему бы рога сейчас — не отличить от Минотавра.
«Ещё кольцо в нос», — подумал Беллерофонт, — и ребёнок может вести куда угодно.
Он дивился нынешнему странному бездействию предводителя. Будто ему ядра отсекли, превратив из быка в вола.
Всё пошло не так. Не то чтобы сразу. До Лесбоса добрались благополучно. Но вот там…
Там афинский басилей, наконец-то, доковал в своей груди одну неторопливую и чрезвычайно важную мысль. Ну или в голове. Этот костоправ, увязавшийся с ними, утверждал, что мысли рождаются у человека не в сердце, а в голове. Почему же тогда крылатого сына Ночи, по слухам некогда обманутого дедом Беллерофонта, зовут «жестокосердным»? Раз жестокость идёт от сердца, стало быть, и другие мысли, и причины людских поступков рождаются там. Человек не может жить без сердца и головы, но вот обезглавленная курица способна пробежать несколько шагов. Змея извивается. Так что правит всем не голова. Костоправ неправ. Неуч он какой-то. Такому в руки опасно попадать. Залечит так, что быстрее ноги протянешь.
На Лесбосе Тесей придумал, что как-то неуместно ему, целому басилею, подчиняться какому-то хрену с горы, который басилеем стать ещё только мечтает, причём явно за его, Тесея счёт.
Он высказал эту мысль и у неё даже нашлись сторонники. Возникшие при этом разногласия усугубились тем, что местные почему-то совсем не обрадовались явлению такой оравы блистательных героев, предложивших поделиться с ними скотом и плодами.
Выдвинув свою кандидатуру, Тесей тут же показал себя в деле, продемонстрировал, так сказать, «товар лицом» — возглавил резню, изрядно подзадержавшую аргонавтов.
Алкид и Ификл дали понять, что не желают менять коней на переправе и подтвердили, что вождём остаётся Ясон. Тогда гордый афинянин отплыл первым. Не в одиночестве. Шестнадцать кораблей с ним ушло.
Это был первый удар, нанесённый по предприятию его участниками. Вторым стал уход фракийского отряда. Братья Бореады и Орфей решили, что добычи уже вполне хватит и нечего испытывать судьбу. Опять же их родина близко, а там у них внезапно обнаружились срочные дела. Ещё шесть кораблей.
А затем, при подходе к Милаванде случился сильнейший туман, из которого выгребли далеко не всё. Кое-кого занесло в Апасу[117]. Впрочем, остальные об этом уже не узнали, ибо в Апасе тоже стоял хеттский гарнизон. После подавления восстания злополучного Ухха-Зити, на которого боги уронили камень с неба, Мурсили Великий поставил в Апасе даже больше войска, чем в Милаванде. Потому Эргин зазывал героев идти в поход не на Апасу. Знал, что там разбойных аххиява примут с распростёртыми объятиями.
Изрядно поредевшее войско аргонавтов, вернее его часть, всё ещё возглавляемая Ясоном (как полагало большинство), или сыновьями Алкмены (как считали некоторые особо умные), или Автоликом (как знали всего человек пять) высадилось вполне благополучно. И тут вожди истинные начали чудить.
Ещё в Пагасах Беллерофонту и некоторым другим героям хватило ума поинтересоваться, как же вожди намерены брать крепкостенную Тро… ну то есть Милаванду.
Как бы хлопотно это.
— Почему? — удивился тогда Кастор, знатный кулачный боец, отличавшийся непрошибаемым черепом.
Асклепий украдкой усомнился, что в оном черепе осталось место для ума. Хотя причём здесь череп, когда ум у человека в сердце?
— Да потому, богоравный, что люди не имеют крыльев, — объяснил Автолик.
Братья Бореады, красовавшиеся парными гребнями, будто крыльями на своих заморских шлемах,[118] в этой самой Милаванде сработанных, могли бы поспорить, но не стали.
— Ты, богоравный, когда-нибудь всходил на стены? — пробасил Палемон.
— Что, лестниц не осилим? — удивился Кастор.
— Пока будешь карабкаться по лестнице, на тебя сверху уронят что-нибудь интересное, — сказал Ификл.
— Или выльют, — блеснул познаниями Автолик, — масло. Любишь масло?
— В борьбе люблю, — буркнул Кастор, — а так нет.
— Его ещё нагревают, — совсем расстроил его «Сам себе волк», — в Чёрной Земле я слышал, что хетты в этом деле большие затейники. А ещё они умеют строить такие подвижные горы, их зовут хуршаны. С них и забираются на стены.
— Ты такую построишь? — повернулся к нему Ификл.
— Нет, — честно признал Автолик.
