Его только что пронзила мысль, что заказ необязательно доводить до конца. Он вспомнил кабак папаши Снофру в Пер-Рамсес, узнал Автолика. Мелькнула догадка, кто эта женщина. Миухетти. Он был наслышан о ней. А ведь это будет отличный подарок Тур-Тешшубу, ну или кто там теперь вместо него. Ремту не узнают, а он купит прощение. Не оставлял Ибирану надежды снова посидеть на двух стульях.
— Ловите!
Амфитея бежала. Правая рука пульсировала болью. Она отломила древко только с одной стороны. Наконечник продолжал торчать с другой. Сзади слышался топот. Не убежать ей.
Тропа вывела её на утёс, скальную площадку.
Тупик. Не вела тропа в селение. Здесь стоял каменный алтарь с обгорелыми костями. Грубо вытесанный идол какого-то бога.
Она замерла на краю утёса. Внизу, локтях в тридцати синие волны разбивались о ноги безмолвного великана.
Ослепительно сияло солнце. Дымка рассеялась.
Волны. Ветер. Парус. Мысли неслись бешеным галопом.
Нет. Всего одна мысль.
— Бабу взять живой! — орал Ибирану.
«Не получишь».
Шаг в бездну.
Вязь клиньев, будто следы птичьих лапок на мокрой глине, привычно складывались в слова. А множество слов, написанных на глиняной табличке, рассказывали грустную историю. Это было письмо, которое Хастияр получил из дома. Он ждал вестей уже несколько месяцев, а сейчас читал письмо от жены, и не знал, что ему делать. Как следует поступать, когда узнаешь подобные новости.
Письмо в Вилусу вчера привёз слуга, и за прошедший день Хастияр прочитал его множество раз. Даже сейчас, спустя без малого сутки, клинописные значки стояли перед глазами, отражались в морской воде, выстраивались в стройные ряды на песке под ногами, глядели на него со дна чаши с вином.
Вчера он обрадовался долгожданным вестям, сам по себе приезд гонцов из Хаттусы уже стал радостным событием. Вчера во дворце даже слегка отпраздновали, а сегодня утром решили продолжить, теперь уже в узком кругу — Хастияр вместе со своими людьми и Хеттору. Расположились на берегу, ведь для хеттов море всё ещё было в диковину.
Сидели да выпивали, но Хастияр никак не мог отвлечься. Жена написала и о делах домашних, и о том, как поживали друзья и родственники. Но для посланника стало неожиданностью, что половина письма заняли новости государства. Аллавани знала, что ему будет интересно, потому и расписывала, что в столице происходит, в Киццувадне и даже Митанни[139].
«... а царя Шаттуару пленили и отвезли к ишшакку[140] Ашшура Адад-Нарари, где и заставили его признать себя подданным Ашшура. Назвал тогда себя Адад-Нарари царем вселенским и лабарне о том письмо прислал, сестаром[141] его именуя. Лабарна разгневался, ногами топал и плевался: «Разве у нас одна мать? Пусть не пишет мне больше таких слов».
Хастияр улыбнулся, представив, как Урхи-Тешшуб, которого Аллавани ни за что не желала звать царём Мурсили, ногами топает и плюётся. Всегда хеттские цари почитали царей Ашшура ниже себя, а тут такое внезапное неуважение.
Хастияр ясно видел, куда это всё может зайти, да ещё с таким царём, как Урхи-Тешшуб.
Далёкая гроза...
Но, по правде сказать, расстроили его вовсе не тревожные вести с восточных рубежей, а рассказ о том, как жена хотела уговорить нового царя, чтобы отпустил её хотя бы к родне, если уж к мужу не отпускает. Хотела разжалобить лабарну, сказала, что боится одна жить в большом доме, нет с ней ни отца, ни мужа.
Да не вышло ничего из этой затеи. Царь сказал ей, что поможет, и приставил к дому охрану, вроде как для безопасности. Теперь Аллавани жаловалась, что чувствует себя дома не хозяйкой, а пленницей. Хуже всего было то, что у мужа помощи не просила, знала, что отсюда, из Вилусы он помочь ничем не может.
Эта история и стала для Хастияра последней каплей. Пора было заканчивать с бессмысленной жизнью в Трое, с бесконечным бездельем. В конце концов, он должен придумать способ изменить собственную жизнь и вырваться отсюда. Он же столько придумал интриг для блага государства, неужели не сможет помочь собственной семье? Надо только собраться с мыслями и решение появится само.
Но вместо хитроумной интриги, способной одним махом справиться со сложной задачей, воображение нарисовало тронный зал в Хаттусе, лабарну Солнце. Вот подходит Хастияр к нему меж двух рядов придворных и бьёт великого царя по лицу с размаху. Да ещё и вспомнился тот давний праздник, после свадьбы Хаттусили, когда они разыграли Урхи-Тешшуба. Что же, о последствиях не подумали, посчитали себя умней всех, вот и нажили врага.
Вот ещё один невольный участник той старой истории — Хеттору. Троянец за прошедшие месяцы стал его приятелем, хоть иной раз и смотрел снизу вверх на куда более образованного и опытного в жизни хетта. Но сейчас понимал его настроение не хуже самого Хастияра.
— Да, а я вот думал, что позовут тебя в столицу обратно, — сказал троянец, — жаль, я вижу, что тебе плохо у нас.
