— Брат! — каким это тебя ветром занесло? Вот удивил! — воскликнула княжна Ирина Алексеевна, широко раскрывая глаза от удивления.
— Где Наташа? — вместо ответа спросил князь Платон Алексеевич у сестры.
— А что такое? Разве что случилось?
— Да, случилось, любезная сестрица.
— Что? Что такое?
— Графа Баратынского я сейчас прогнал из дому.
— Что? Что ты говоришь?
— Графа, мол, Баратынского выгнал.
— Может ли быть?!
Удивлению доброй княжны не было предела.
— Что? рада?
— Братец! Милый!.. Да неужели правда?
— Правда, правда, милая сестрица.
— Брат! дозволь обнять тебя.
— Нет уж, сестра, пожалуйста, без этих нежностей, а лучше позови Наташу.
— Сейчас, сейчас!.. Натали!..
— Вы меня звали, тетя?.. Папа?! — удивилась и княжна Наташа, увидя своего отца.
— Я пришел тебя порадовать, Наташа. Ну, что же ты стоишь? — спрашивай: чем? — весело проговорил князь Платон Алексеевич.
— Чем, папа?
— Брат! не говори. Пусть Натали узнает… Узнай Натали, с чем пришел папа тебя поздравить.
— Я, право, тетя, не знаю.
— Твоему жениху, Наташа, графу Баратынскому, я сейчас отказал в твоей руке и данное мною слово взял назад. Надеюсь, ты не будешь меня расспрашивать: почему и для чего я так поступил?
— Нет, нет, милый, дорогой папа! я только буду вас благодарить сердечно!
У княжны Наташи дрогнул голос, и на красивом ее лице появились слезы. Она бросилась целовать у отца руки: кажется, ее счастию не было предела.
В этот день во всем княжеском доме была только одна радость. Князь сам был рад, что отделался от нареченного зятька и на радостях приказал своему камердинеру Григорию Наумовичу раздать всем дворовым по полтине серебра и угостить их вином и пивом.
Такие подарки для дворовых в княжеском доме случались очень, очень редко.
Дворовые, принимая княжескую награду, не знали, за что их награждают: про разрыв князя Полянского с графом Баратынским они ничего не слыхали.
Емелька Пугачев, прикрывшись именем покойного императора Петра III, окружил себя преданными ему казаками; из них Дружинин, Михаил Толкачев и Зарубин, которого называл Пугачев — Чика, были ему преданы. Они-то и помогали самозванцу мутить казаков, рассказывая разные небылицы про батюшку царя Петра Федоровича.
Приехав на хутор казака Толкачева, Пугачев со своими спутниками на время остановился у него.
Толкачев был казак старый, заслуженный. Чика сказал ему, что царь желает, чтобы к нему собрались все казаки, жившие в окрестности.
На другой день утром собралось немало казаков: их подстрекало любопытство посмотреть, каков царь-батюшка и какую речь будет держать.
Те, которые пришли очень рано утром, успели пробраться в дом Толкачева и нашли Пугачева сидящим за столом, а возле него свиту, стоящую в отдалении.
— Опознайте меня, — говорил самозванец входящим, — и не думайте, что я умер. Вместо меня похоронили другого, а я одиннадцатый год странствую по матери-земле.
Пришедшие с любопытством смотрели на Пугачева и затем, по приказанию Чики (Зарубина) и вместе с ним, отправились на сборное место, где собирались казаки, не успевшие пробраться в хоромы Толкачева.
— Зачем ты нас созвал? — спрашивали Чику, — и кто с тобою незнакомый нам человек?
— Братцы, — отвечал Чика, — нам свет открылся, государь Петр Федорович с нами присутствует, вот смотрите на него, государя!
С удивлением слушали собравшиеся речь Чики и с почтением встретили Пугачева, вошедшего в средину толпы.
— Я ваш истинный государь, — говорил Пугачев; — послужите мне верою и правдою, и за то жалую вас рекой Яиком, с вершины до устья, жалую морями, травами, денежным жалованьем, хлебом, свинцом, порохом и всею вольностию. Я знаю, что вы всем обижены, что вас лишают преимуществ и истребляют вашу вольность. Бог за мою прямую к Нему старую веру вручает мне царство по-прежнему, и я намерен восстановить вашу вольность и дать вам благоденствие. Я вас не оставлю, и вы будете у меня первые люди.
Все присутствующие пали на колени.
— Рады тебе, батюшка, служить до последней капли крови, — слышались голоса. — Не только мы, но и отцы наши, царей не видывали, а теперь Бог привел нам тебя, государя, видеть, и мы все служить тебе готовы.
Пугачев приказал принести образ и привел всех к присяге, состоявшей в безмолвном целовании креста без Евангелия.
— Есть ли у вас, други мои, лошади? — спросил Пугачев.
— Есть, — отвечали собравшиеся.
— Ну, теперь, детки, поезжайте по домам и разошлите от себя по форпистам нарочных с объявлением, что я здесь.
— Все исполним, батюшка, и пошлем как к казакам, так и к калмыкам.
— Завтра же рано, сев на коня, приезжайте все сюда ко мне. Кто не приедет, тот моих рук не минует.
— Власть твоя — что хочешь, то над нами и сделаешь.
Толпа разошлась, а на другой день собралась вновь и была усилена еще казаками, прибывшими из разных мест.
Емелька Пугачев вышел к ним «во всем параде», окруженный своими «министрами»; некоторые из них были бежавшие из каторги, клейменые и с прорванными ноздрями.
— Здравствуйте, детушки, здравствуйте! — приветствовал Пугачев собравшихся казаков.
— Будь здрав, царь-государь, на многи лета! — гаркнуло ему в ответ казачество.
