— Как чудесно жить вот так, в деревне, — продолжал восторженный юноша, — и эти домишки и усадьбы, словно пережитки былого, именно они делают английский пейзаж таким божественным, таким неповторимым!
Неугомонный кузнечик оказался для нас настоящей обузой! Родные поля и фермы, в которых мы знали наизусть каждую травинку, ничем не заслужили подобных эпитетов. Я никогда не думал о них, как о «божественных», «неповторимых» или каких-нибудь еще. Они были… ну, они просто были, и этого нам хватало. В отчаянии я пихнул Эдварда в бок, чтобы заставить его начать какой-нибудь разумный разговор, но он лишь усмехнулся и насупился еще больше.
— Отсюда уже виден наш дом, — заметил я вскоре, — а вон Селина бегает за осликом, или ослик бегает за ней, отсюда понять трудно. Но, в любом случае, это они.
Конечно же, в ответ на мои слова гувернер выпустил полный заряд прилагательных.
— Восхитительно! — откликнулся он. — Так сочно и гармонично! И так блистательно выдержанно!
По лицу Эдварда я понял, что он задумался о выдержке, которую нам придется проявить.
— Романтика все еще живет под этими старыми крышами!
— Если вы о чердаках, — заметил я, — то на них стоит старая мебель, а, бывает, там хранят яблоки. Случается, что под карниз залетают летучие мыши и мечутся внутри, пока мы не выпроваживаем их с помощью метел и других приспособлений. Но больше ничего там интересного нет.
— О, только не говорите мне, что там одни летучие мыши! — воскликнул он. — Неужели там нет привидений? Вы меня глубоко разочаруете, если не расскажете о привидениях!
Я не нашелся, что ответить, чувствуя себя не готовым к подобному разговору. К тому же, мы уже подходили к дому, и свое задание я считал выполненным. Тетя Элиза встретила нас на пороге, и пока взрослые шумно перебрасывались прилагательными, причем делали это одновременно, как у них принято, мы ускользнули на задний двор и поспешили увеличить расстояние между нами и цивилизованным миром, опасаясь, как бы нас не позвали пить чай в гостиную. К тому моменту, как мы вернулись, новый гость поднялся к себе переодеться к ужину, так что до завтрашнего утра мы были избавлены от общения с ним.
А мартовский ветер, между тем, после небольшого вечернего затишья, неуклонно набирал силу, и хотя я уснул в полночь, как обычно, его стенания и завывания все же разбудили меня. В ярком свете луны ветви деревьев зловеще качались и метались за окном; в дымоходах гремело, в замочных скважинах свистело, и по всему дому слышался стон и плач. Сон как рукой сняло. Я сел на постели и огляделся. Эдвард тоже сел.
— Я все ждал, когда же ты проснешься, — сказал он. — Глупо спать в такую погоду. Надо что-нибудь придумать.
— Я в игре, — ответил я. — Давай поиграем, будто мы терпим крушение (стенания старого дома под ударами ветра легко наводили на эту мысль) и можем разбиться у берегов необитаемого острова или спастись на плоту. Что тебе больше нравится? Я бы выбрал остров, потому что на нем может случиться еще много приключений.
Эдвард отверг мою идею.
— Это слишком шумная игра, — уточнил он. — Неинтересно играть в кораблекрушение, если нельзя вволю пошуметь.
Скрипнула дверь, и маленькая фигурка осторожно проскользнула в комнату.
— Я услышала ваши голоса, — сказала Шарлотта. — Нам тоже не спится. Нам страшно… и Селине тоже! Она сейчас придет, только наденет свой новый халат, которым так гордится.
Обхватив руками колени, Эдвард погрузился в глубокое раздумье. Потом появилась Селина. Она пришла босиком и казалась стройной и высокой в своем новом халатике.
— Послушайте! — вдруг воскликнул он. — Теперь, когда мы все собрались, мы можем отправиться на разведку!
— Вечно ты хочешь что-то разведывать, — сказал я, — скажи, что можно найти интересного в этом доме?
— Пирожные! — вдохновенно ответил Эдвард.
— Ура! Давайте! — неожиданно вмешался Гарольд и сел на кровати.
Он давно прислушивался к разговору, но притворялся спящим, чтобы его не заставили делать то, что ему не хочется.
Эдвард был прав: легкомысленные старшие иногда забывали убирать пирожные — заслуженная награда для ночных искателей приключений со стальными нервами.
Эдвард вывалился из постели и натянул старые мешковатые бриджи прямо на голые ноги. Потом он опоясался ремнем и засунул в него с одной стороны большой деревянный пистолет, а с другой — палку, изображавшую меч. Под конец он надел широкополую шляпу, бывшую дядину, с которой мы играли обычно в Гая Фокса или в Карла II в кроне дуба, прячущегося от людей Кромвеля. Эдвард тщательно и добросовестно принаряжался для каждой своей роли, даже если особенно не перед кем было красоваться, нас же с Гарольдом, как истинных елизаветинцев, мало заботили декорации, для нас в пьесе главным было биение ее драматического сердца.
Командир велел нам соблюдать полнейшую тишину, как на кладбище, потому что тетя Элиза, мимо комнаты которой нам предстояло пройти, имела привычку спать с открытой дверью.
— Может, пойти коротким путем, через Голубую комнату? — предложила осмотрительная Селина.
— Ну, конечно! — обрадовался Эдвард. — Я совсем забыл про нее. Ладно. Ты веди нас!
