Золотоискатель полностью

Потеряв всякую надежду уснуть, я тоже пробираюсь к трапу и высовываю голову в открытый люк. Ночь снаружи прекрасна. Вновь поднялся ветер и наполняет теперь распущенные на три четверти паруса. Это холодный ветер, он дует с юга и подгоняет корабль. После душного, жаркого трюма мне становится зябко на ветру, я дрожу, но это приятная дрожь. Не буду я слушаться приказов капитана Брадмера. Прихватив старую конскую попону — напоминание о буканских временах, — я вылезаю на палубу и иду на нос. На корме стоит чернокожий рулевой, с ним — два матроса, покуривающих ганжу. Я сажусь на самом носу, под треугольными крыльями кливеров и смотрю на небо и на море. Луны нет, но мои привыкшие к темноте глаза различают каждую волну, видят воду цвета ночи, белые пятна пены на ней. Мерцают, освещая море, звезды. Никогда я не видел таких звезд. Даже тогда, в саду Букана, когда мы с отцом шли по Звездной аллее, они не были так прекрасны. На суше небо заслоняют деревья или горы, оно блекнет из-за неосязаемой, словно дыхание ручьев, лугов, колодцев, дымки. Небо далеко, на него смотришь как из окна. Но здесь, посреди моря, тьма безгранична.

Между мной и небом нет ничего. Я ложусь на палубу, головой на закрытый люк, и смотрю, смотрю изо всех сил на звезды, будто вижу их впервые в жизни. Качается меж двух мачт небо, кружатся созвездия, взмоют вверх, остановятся на миг — и снова падают вниз. Я еще не узнаю их. Звезды — даже самые тусклые — горят здесь так ярко, что кажутся мне незнакомыми. Вон там, по левому борту — Орион, а восточнее — вроде бы Скорпион со сверкающей звездой Антарес. А вот эти, что так хорошо видны, когда стоишь лицом к корме, вон там, над самым горизонтом — стоит лишь опустить глаза, чтобы увидеть, как они медленно качаются, — это Южный Крест. Я вспоминаю голос отца, когда он вел нас через темный сад, чтобы показать его над цепью холмов — легкий и неуловимый.

Я смотрю на звездный крест, сиявший когда-то в небе Букана, и уношусь все дальше и дальше. Мне страшно оторвать от него взгляд — я боюсь, что больше никогда не смогу отыскать его.

Так я и заснул в эту ночь, перед рассветом, не сводя с Южного Креста широко раскрытых глаз. Свернувшись клубком под попоной, подставив лицо и волосы порывам морского ветра, под хлопки кливеров на ветру и хруст разрезаемых форштевнем волн.

Встав с рассветом, я смотрю не шевелясь на море со своего места на корме, рядом с чернокожим рулевым. Рулевой — коморец с черным, как у абиссинца, лицом, но при этом глаза у него зеленые, лучистые. Он — единственный, кто действительно разговаривает с капитаном Брадмером, и мой статус пассажира, путешествующего за плату, дает мне право находиться рядом с ним и слушать его речи. Он говорит медленно, подбирая слова, на очень чистом французском языке с едва заметным креольским акцентом. Рассказывает, что раньше учился в школе при монастыре в Морони и должен был стать священником. Но однажды он все бросил, просто так, без причины, и пошел в моряки. Теперь он плавает, уже тридцать лет, и знает все порты от Мадагаскара до африканского побережья, от Занзибара до архипелага Чагос. Он рассказывает об островах: Сейшелах, Родригесе и более далеких — Хуан-де-Нова, Фаркухар, Альдабра. Но больше всего он любит остров Сен-Брандон, где живут только морские черепахи и птицы. Вчера, оторвавшись от созерцания набегающих волн, я уселся на палубе рядом с рулевым и слушал, как он разговаривает с капитаном Брадмером. Вернее, мне следовало бы сказать «разговаривает перед Брадмером», потому что, как истинный англичанин, капитан может часами сидеть не двигаясь в своем конторском кресле, курить зеленые сигаретки и слушать рулевого, издавая в ответ лишь туманно-одобрительное хмыканье — этакое покрякивание, которое не означает ничего иного, кроме его присутствия в данный момент в данном месте. Чудные истории рассказывает рулевой своим медленным, певучим голосом, не сводя зеленых глаз с горизонта — про порты, про бури, про рыбаков, про девок, — истории без цели и без конца, как и его жизнь.