КАРОНИН, С., псевдоним, настоящее имя и фамилия Петропавловский Николай Елпидифорович, известен как Н. Е. Каронин-Петропавловский — прозаик. Родился в семье священника, первые годы жизни провел в деревне. В 1866 г. закончил духовное училище и поступил в Самарскую семинарию. В 1871 г. К. был лишен казенного содержания за непочтительное отношение к начальству и осенью подал заявление о выходе из семинарии. Он стал усердно готовиться к поступлению в классическую гимназию и осенью 1872 г. успешно выдержал экзамен в 6-й класс. Однако учеба в гимназии разочаровала К., он стал пропускать уроки и был отчислен. Увлекшись идеями революционного народничества, летом 1874 г. К. принял участие в «хождении в народ». В августе 1874 г. был арестован по «делу 193-х о революционной пропаганде в империи» и помещен в саратовскую тюрьму. В декабре этого же года его перемещают в Петропавловскую крепость в Петербурге. В каземате К. настойчиво занимается самообразованием. После освобождения (1878) К. живет в Петербурге, перебиваясь случайными заработками. Он продолжает революционную деятельность, за что в феврале 1879 г. вновь был заточен в Петропавловскую крепость.Точных сведений о начале литературной деятельности К. нет. Первые публикации — рассказ «Безгласный» под псевдонимом С. Каронин (Отечественные записки.- 1879.- № 12) и повесть «Подрезанные крылья» (Слово.- 1880.- № 4–6).В 1889 г. К. переехал на местожительство в Саратов, где и умер после тяжелой болезни (туберкулез горла). Его похороны превратились в массовую демонстрацию.
При первомъ удобномъ случае мы отправились на одинъ изъ ближайшихъ пріисковъ, тамъ и сямъ разсеянныхъ по Екатеринбургскому уезду. Было раннее утро. Извощикъ нашъ сначала никакъ не могъ понять, зачемъ мы едемъ на Н — скій пріискъ.
— Стало быть, на прогулку? — допытывался онъ съ какою-то ироніей.
— Пожалуй, на прогулку… да кстати посмотримъ на пріискъ, на работы, на старателей, — возражали мы.
— Ничего тамъ хорошаго нету! Смотреть-то тамъ нечего… пески, глина, накопали ямы, срамъ одинъ! А ежели старателевъ посмотреть, то больше ничего, какъ народъ дикій… чего его смотреть-то? — Извощикъ какъ будто былъ обиженъ, что мы едемъ въ это глухое место. Обыкновенно проезжающіе считаютъ своимъ долгомъ посетить богатый Березовскій пріискъ, где можно осмотреть магазины, толчею кварца, шахты, разрезы и пр., но чтобы кто-нибудь вздумалъ посетить глухое место, — старый, заброшенный рудникъ, — это, вероятно, нашему извощику никогда не приходилось наблюдать.
— Сами увидите, что ничего нетъ… пески, глина, дикій народъ, который ежели намоетъ золотникъ въ месяцъ, и то радъ… чего же тамъ смотреть? — несколько разъ спрашивалъ онъ, а когда заметилъ упрямое съ нашей стороны желаніе попасть въ глухое место, то умолкъ до самаго места нашей поездки, и только отъ времени до времени иронически улыбался.
Уже по дороге проторенной по лесу, то и дело попадались канавы, ямы и неглубокія штольни, — это все пробныя раскопки; но чемъ ближе мы подъезжали къ старательскимъ работамъ, темъ все больше попадалось признаковъ золотыхъ пріисковъ. Во многихъ местахъ деревья были съ корнями повалены, а на ихъ месте возвышались желтые бугры глины. Ни одного работника еще не было видно.
Наконецъ, мы подъехали къ самому месту работъ. Извощикъ нашъ завелъ лошадь подъ тень стараго, разрушающагося сарая, а самъ завалился спать къ забору, какъ бы протестуя такимъ нагляднымъ способомъ противъ всей нашей поездки. Мы отправились одни по разбросанному пріиску.
Когда-то здесь стоялъ заводъ, возвышались огромныя каменныя зданія службъ и трубы завода, когда-то здесь былъ медный рудникъ, дававшій богатую добычу хозяевамъ его, но теперь вокругъ нельзя было заметить хотя бы ничтожнаго следа некогда шумной жизни. Все заросло травой, кустами и лесомъ. Некогда тутъ былъ огромный прудъ, образованный изъ горной речки, шумели шлюзы наливныхъ колесъ. Съ глухимъ журчаніемъ вода рокотала въ тюрбинахъ, двигая целыя системы машинъ, а сейчасъ мы заметили только небольшое озерко, по краямъ заросшее камышемъ, а на середине покрытое лопухами. Вода въ озерке была прозрачна, какъ стекло; на дне его видны были стаи лениво плавающихъ окуней и плотвы. Въ воздухе кружилось несколько чаекъ. Въ камышахъ копошились дикія утки. Нигде и никакого человеческаго жилья.
Только внизу за плотиной, образующей озерко, вдоль ручья устроены были несколько желобовъ и корытъ для промывки золота. Но людей не было. Мы попали въ такой день сюда, когда все старатели поголовно ушли на уборку сенокоса, побросавъ свои корыта и станки. Место было действительно глухое и заброшенное, а въ этотъ день оно производило впечатленіе пустыни. Впрочемъ, следы работъ везде были заметны. Повсюду виднелись желтые бугры глины, канавы, ямы и разрезы.
Долго мы съ путникомъ бродили посреди этихъ бугровъ; наконецъ, полдневный жаръ истомилъ насъ жаждой и усталостію, и мы пешкомъ пошли къ небольшому поселку, находящемуся въ полверсте отъ озерка и сплошь населенному старателями. Скоро мы дошли туда, обошли все его домишки въ поискахъ за питьемъ и только въ одномъ изъ нихъ наткнулись на старика, который напоилъ васъ. Древній человекъ этотъ доживалъ последніе дни и съ трудомъ отвечалъ на наши вопросы. Но такъ или иначе мы внимательно слушали все, что онъ намъ говорилъ. Онъ еще помнитъ то время, когда въ этихъ местахъ кипела жизнь, повсюду производились раскопки; въ однихъ шахтахъ добывалась медь, въ другихъ золото. Сотни рабочихъ жили здесь, добывая для хозяевъ завода десятки пудовъ золота и сотни пудовъ меди. А рядомъ съ этою неустанною работой шелъ вечный пиръ. Управленіе состояло изъ многочисленнаго штата: конторщики, управляющіе, смотрители кишели около золотого места. То и дело изъ города пріезжали гости, — разодетыя дамы и мужчины, — и по целымъ днямъ шелъ пиръ. Раскупоривались целые ящики шампанскаго; играла музыка, развосимая эхомъ по соседнимъ лесамъ; по ночамъ устраивались пикники съ факелами.
— Весело у насъ было о ту пору, — добавилъ старикъ равнодушно.
— Ну, а потомъ что? Куда же все это делось?
— Все ушло. Золота стало маловато ужь, особливо ежели кому нужна музыка, а медь не больно чтобы ужь такъ занятный металлъ, — ну, и ушло все, и золото, и заводъ, и люди съ музыкой, и господа съ шампанскимъ. Пожили, попировали на своемъ веку — и будетъ.