— Не услышит. Он поехал в больницу, узнавать о той одержимой. Еще не возвращался.
— А матушка?
— Она заперлась у себя. Ее окна на другую сторону выходят, не увидит.
— Еретника на тебя, Валька, нету, — недовольно сказала хозяйка комнаты. — Неужели не боишься? Вдруг он сейчас в коридоре?
— Я бы увидела. Да и чего его бояться? В комнаты не заходит, шастает себе по коридору, зубами скрежещет. Только вонь от него.
— А зубы у него какие! — не согласилась подруга. — Помнишь, матушка говорила, что он ими может дверь прогрызть? И человека съесть?
— Пока никого еще не съел! — легкомысленно отмахнулась Валька. — Да и не видно его уже два дня. Пропал. Давай лучше пошепчемся.
— О чем?
— Видела сегодня в храме того высокого парня? Нездешний. Он мне подмигнул. Может, завтра снова придет?
— Тебе бы только мужики!
— А что? — возразила Валька. — Как на особом послушании, так можно, а для себя так нет?
— Грех это!
— И то — грех, и это — грех. Но этот грех сладкий.
— А за него матушка — плеткой!
— Она и так — плеткой. Кобыла рыжая!
— Ты что!
— А ничего! Как на особое послушание отправлять, так это пожалуйста: «Старайтесь, девочки, старайтесь для Бога!» А деньги привезешь, и спасибо не скажет.
— Так для храма!
— И деньги для храма, и кирпичи из подвала таскать — все для храма. Лучше уж особое послушание, чем кирпичи. Вся в пыли, грязи, а помыться толком негде.
— Господь тоже терпел.
— А я не Господь! — сердитым шепотом возразила Валька. — Он — Сын Божий, а я кто? Мы сюда шли Богу молиться, а не деньги особым послушанием зарабатывать! Уйду я отсюда. Как Жанка с Танькой ушла.
— Грех великий, Валька! Гиена огненная ждет того, кто сан с себя снял! Матушка говорила…
— Мало ли что она говорит! А я думаю: девочки парней себе нашли, может, уже и замуж вышли. Они красивые — мужья их на руках будут носить. Счастье будет.
— Мирское это счастье… — начала было строгая хозяйка комнаты, но вдруг бросила взгляд на приоткрытую дверь и взвизгнула: — Там кто-то есть!
— Еретник! — завизжала Валька и, подскочив, захлопнула дверь. Я услышал щелчки запираемого замка. Обернулся к своим и махнул рукой: проход свободен…
Мы прошли до конца коридора и свернули направо. Перед очередным поворотом Дуня безмолвно показала на проем слева. Там оказалась лестница. Мы спустились на два этажа и остановились перед старой, обшарпаной дверью. Запертой. Но один ключ из Ритиной связки подошел…
Подземелье монастыря оказалось больше, чем я его представлял. Из просторного сводчатого зала с рядами больших ниш в стенах убегали вправо и влево несколько коридоров. Мы остановились в нерешительности.
— Туда, кажется, — показала Рита. — Мы были здесь.
Мы повернули в крайний правый коридор и, пройдя по нему несколько десятков метров, уперлись в стену. Я посветил фонариком. Рядом оказался проем, в котором виднелась винтовая каменная лестница.
— Сюда!
Мы осторожно поднялись по лестнице и уткнулись в кованую, решетку, закрывавшую проем.
— Здесь, — сказала Рита, нервно кусая губы. — Здесь мы стояли.
Я посветил фонариком через решетку. Луч высветил большую квадратную комнату. Пустую. Только на полу валялись какие-то тряпки.
— Ты не ошиблась?
Рита приникла лицом к решетке.
— Здесь! Это было здесь, — сказала она уверенно. — Они стояли вдоль стен, вон там! — она указала рукой. — Такие бородатые, строгие. Золото на них блестело.
— Ты хочешь сказать, что они были открыты взгляду? Ты видела их целиком, не спрятанными под тканью?
— Да! — удивленно ответила она.
Я склонился и посветил фонариком. Еще два луча ярко выхватили из темноты кирпичную стену возле замка решетки. Она была оббита. Торцевой металлический прут был погнут, а вокруг замка имелись свежие царапины. Много царапин. Кто-то взламывал этот замок и весьма неумело. Я потряс решетку: она легко застучала в запоре. Вскрыв кованую дверь, ее приладили обратно весьма небрежно.
Я достал из сумки монтировку, вставил лезвие в уже имеющуюся щель, нажал. Ригель проржавевшего замка легко вышел из планки. Я потянул решетку на себя, и она с легким скрипом отворилась.
Оказавшись внутри, я первым делам поднял лежащие на полу тряпки. Это было рогожное полотно: ветхое, практически истлевшее. Я стал ворошить его, тщательно подсвечивая себе фонариком. На потемневших волокнах то там, то здесь вспыхивали желтые искорки. Эта ткань соприкасалась с золотом. Чистым. Только чистое золото настолько мягкое, что легко истирается, даже если просто провести им по ткани. Рогожные кули грузили в повозку, долго везли, затем переносили сюда… Все ясно. Нас кто-то опередил.
Я выпрямился. Девушки смотрели на меня широко открытыми глазами.
— Апостолы были здесь. Вне сомнения. Но их перепрятали.
— Кто? — торопливо спросила Дуня.
Я пожал плечами.
— Мы теперь не найдем их? — срывающимся голосом спросила Рита. — Они пропали?
