Надежда задумала действенную меру. Ей не нравилось настроение детского дома в последнее время. Многие задумаются. С переводом нужно обживаться на новом месте. Вот это-то их и пугает страшно.
Временами забирал резкий прохладный ветер и подбрасывал ещё не успевшие слежаться опавшие листья. Бросал их позёмкой с места на место и не давал им покоя. Погода стояла беспокойная. С порывами ветра деревья верхушками крон, как девицы косынками в танце, махали и совершали наклоны из стороны в сторону. Полоской петляла среди деревьев тропинка и прямиком выходила к жилому корпусу. По тропинке шёл отец Серафим. Неподалёку от тропинки, среди кустов, стояла скамейка, со стороны она видна не была. Над растительностью торчали детские головы, и слышался разговор:
– Так не всегда было, – говорил хорошо знакомый священнику голос. – Мамка у меня ещё молодая. Она, когда трезвая, часами со мной сидела. Мы о разном мечтали…
Отец Серафим остановился и слушал.
– Почему ты нам сразу тогда не сказал, кому продукты несёшь? – спрашивал голос девочки.
– Стыдно было… – отвечал малец.
– Дурачок, – говорила она снова, – всё равно ж узнали бы. Здесь всё рано или поздно узнаётся.
– К мамке бегал. А отец твой что, бросил вас что ли? – говорил подросток постарше.
– У меня два отца, – говорил малец.
– Отчим что ли? – слышался голос ещё одного подростка.
– Не-а, – бросил своё привычное малец, – один помер, второй отец Серафим.
– Это тот поп, что к тебе приходит? – спрашивали его.
– Ага, – отвечал малец. – Видели его? Он добрый! Рыбачить со мной ходит… – хвалился он.
Тут отец Серафим услышал шаги. Он увидел высокую худосочную женщину в больших костяных очках. Директор детского дома направлялась к нему. Заочно он знал её. Наслышан был слухами. Совершенно противоречивыми. Кто-то говорил о ней как о хорошем хозяйственнике, но как о человеке отзывались как о непонятном и сложном. Кто говорил одним словом: с ней всё ясно – карьерист! Много разных мнений было о женщине, идущей к нему. Слышал много. Несколько раз видел издалека. Сам, лично, знаком не был. Вот и выдался случай.
– Вижу, идёте, – говорила она, приближаясь, – уже не в первый раз к нам зачастили в последнее время, а ко мне всё никак не удосуживаетесь зайти.
«Строгая, консервативная», – так отметил для себя автоматически Серафим.
– Всё каждый раз думаю, да как-то не успеваю, всё второпях, – отвечал священник. – Мальца одного нет-нет между делом проведаю, – степенно говорил отец Серафим.
– Знаю, – осведомлённо говорила Надежда, – новенького.
– Тяжело мальцу здесь, – продолжал Серафим.
– Не хуже, чем другим, а уж тем более не хуже, чем дома, с пьяной мамашей, – говорила директор.
– Хуже, – коротко сказал Серафим.
– Отчего же? – недоумевала она.
– Мать есть мать. Дитё есть дитё. Оно при матери должно быть.
Полный протеста вскинула она на него взгляд.
– Каждый божий день пьяницы-собутыльники, мат-перемат!
Отец Серафим смолчал.
– Значит, думаете, неправильно суд постановил – к нам ребёнка определить?
– Думаю, неправильно, – к великому её удивлению говорил он эти свои слова.
– Интересное дело получается! – недоумению её не было предела. – Вы меня совсем обескуражили. Как так! Вы – божий человек, и такие слова от вас слышу. Вы мне о том говорите, чтобы ребёнка оставить в пьянстве, голоде и разврате? Прости меня, Господи!
Она перекрестилась.
– Разве я это сказал?
Отец Серафим был спокоен. Тогда как Надежда вся из себя выходила.
– Как же вас понимать, если вы так говорите!
– Я говорю, что не решение – дитё от матери отбирать.
– И…! – запнулась она на миг, слова её закончились. – Что же будет решением?
– Не знаю, – пожимал он плечами. – Но и это не решение.
Наступило замешательство. Молчали оба. Каждый думал о чем-то своём. Каждый шёл и думал о неправоте своего спутника. Надежда так уверенно чувствовала себя в своей правоте, что все её «я» негодовало в ней. Отец Серафим думал по-другому.
– Лучше никому не стало, – продолжал он совсем неожиданно, – было две беды. Одна – мать пьяница. Вторая – сын при матери пьянице. Стало: одна – мать пьяница. Вторая – сын без матери. Третья – малец в детский дом определён. Для него старались, да перестарались.
– Так что же – лучше всё как есть оставить?
– Не лучше, – удивлял опять он её противоположностью своих ответов. – Только раньше время упустили. Теперь самое простое сделали. Закон исполнили. Проблему с плеча своего сняли. А лучше никому не стало. Только нам спокойнее. Инструкции выполнены.
– Нянчиться с ней, что ли, надо было? – ухмыльнулась она.
Ухмылка её эта… Всегда боялся отец Серафим таких ухмылок.
– А хоть бы и так, – произнёс он. – Не жалеть, это обязательно. Мы часто любим это делать. Для своего успокоения. Мол, словом помогли. И успокоились. Оставили. От жалкого слова ещё сильнее выть хочется.
Священник недолго молчал и продолжал:
– У меня знакомая одна есть, из прихожан. У её собаки зуб золотой вставлен. Клык. Самый тот, что на виду. Очень богатая женщина.
Совсем неожиданно для себя он это ей говорил.
– К чему вы мне это говорите? – она также не понимала: почему он говорит ей это.
