Развешанные над огнем ветки пахучего кустарника добавляли тонкий оттенок к запахам дров и сушеных трав. Нигде он не дышал так свободно, так приятно. Хотелось ни о чем не думать, только впитывать эту атмосферу тепла, проникнутую тайной, пьянеть не столько от вина, сколько от присутствия хозяйки, – молодой дамы, которая, казалось, должна была бы исчезнуть, как видение в пещере тролля,[23] но которая не только не исчезала, но дышала, двигалась, пила, ела и даже разговаривала. Иногда.
Молодой рыцарь сидел, протянув к огню длинные сильные ноги, с трудом расположив на деревянном стуле свое стройное, наполненное мощью тело, положив красивую голову на резную спинку, с удовольствием ощущая наливающиеся прежней силой мышцы. Все же его еще слегка знобило, поэтому и придвигался к огню, чтобы жарким теплом изгнать остатки нездоровья.
Потягивая горячее вино, смотрел на огонь, – чувствуя, как огонь иного рода разливается волнами по жилам, наполняет приятной дрожью каждую клеточку молодого тела.
О, Господи, как же хорошо быть молодым, здоровым, пить вино, греться у огня, ожидать женщину, зная, что она придет, что вот-вот зашуршит по каменным плитам ее платье. Кажется, он начинал понимать, зачем люди живут на земле, страдают, воюют, молятся, странствуют…
<p>ГЛАВА 17 </p>Служанка расставляла на столе кушанья – жареное с приправами мясо на серебряном блюде, вареные и свежие овощи, горячий хлеб, пироги, разные сладости. Стол накрывали всегда обильный, хотя обедали почти всегда двое – гость и хозяйка. Обычно оба молчали. Молодая дама разговор не поддерживала, на вопросы отвечала уклончиво, да и то из учтивости.
Она вошла, как всегда, неожиданно, и встала у решетки, протянув к огню руки. Темно-синее платье подчеркивало бледность ее лица, обрамленного пышными волосами, не укладывающимися в прическу. На золотом шитье корсажа заиграли отблески огня. Широкие рукава доставали почти до пола. Чуть повернув голову, дама посмотрела на гостя.
– Я вижу, благородный рыцарь уже почти совсем здоров.
Гость не сразу ответил. Он смотрел на огонь, скрывая волнение, которого никогда не вызывали у него другие женщины, как бы красивы или знатны они не были. В этой же не было, казалось, ни того, ни другого, – зато было что-то, чего он никак не мог определить.
