Ладья для новобрачных была подготовлена при непосредственном, хотя и тайном, участии Его Величества – таков был его свадебный подарок. Поэтому она оказалась не обычным корабликом, а грациозной шхуной, украшенной с истинно королевской щедростью. Увидев ее, Клози в испуге отступила, но затем с присущей ей решимостью ринулась на абордаж, прихватив подмышку блаженно улыбающегося во сне мужа. Ей-ей, видя его состояние и зная, что художник не из молодцов, имеющих луженый желудок, рассчитанный на тоннаж спиртного, невеста не мечтала о страстной ночи. Но она представляла себе, как возляжет на брачное ложе рядом со своим Вистунчиком и под плеск волн станет любоваться его лицом. Как положит его руку себе на грудь или сожмет его пальцы и поцелует их… Эти тонкие, чуткие пальцы настоящего мастера!
Седобородый представительный капитан встретил новобрачных на палубе, у трапа, с удовольствием истинного любителя жизни облобызал ручку невесте, сделал вид, что не замечает отсутствующего состояния жениха и проводил молодую пару в свадебную каюту. Едва дверь за ними закрылась, шхуна отчалила, разворачиваясь на волнах и блестя боками, словно упитанная касатка.
Матрона Мипидо, теперь уже матрона Вистун, уложила жениха, точнее, уже мужа, на ложе, усыпанное лепестками роз, и со счастливыми слезами на глазах оглядела пышную обстановку. Стол был накрыт богато и с изяществом, из приоткрытого иллюминатора, полускрытого бархатной занавеской, доносился плеск воды о борта и веяло нежным весенним духом. В углу каюты покоилась на бронзовых лапах самая настоящая ванная, наполненная теплой водой. Мягко горели магические лампадки, разогретый воздух, поднимаясь от них, превращался в розовые сердечки. Рядом с кроватью красовалась истинной роскоши позолоченная ночная ваза с ручкой в форме ветви.
Клозильда вылила в себя бокал первоклассного вина (она никогда не пила розовое гаракенское, но напиток был таким вкусным, что название пришло ей в голову само собой), скинула свадебное платье и приняла ванну. А затем, в чем мать родила, возлегла на ложе рядом с любимым и, как и мечтала, положила его руку себе на грудь. В помещении было тепло, даже жарко. Выпитое разлилось в теле матроны истомой, заставило смежить веки.
Под плеск волн мягко переливалось жемчужным сиянием сброшенное платье, напоминая гигантскую кувшинку, расцветшую прямо в каюте. С мостика доносилась негромкая приятная мелодия – капитан использовал музыкальный свиток. Однако скоро его звуки спугнул свадебный фейерверк, раскрывший крылья над причалом. После Клози страшно корила себя, что не увидела его, - а оплаченные королем маги постарались на славу, устроив настоящее представление! - но сейчас она сладко спала, чувствую руку мужа на груди. Руку, которая вдруг ожила и принялась с силой мять ее плоть – не больно, не неприятно, но с совершенно очевидными намерениями.
И это было прекрасно!
Не открывая глаз, новобрачная потянулась к Висту, который с неожиданной силой прижал ее к кровати, оглаживая, как застоявшуюся лошадь, пробуя всюду крепкими пальцами и нежными губами.
Что может быть лучше поцелуев, раздвигающих мягко колышущийся полог сна и проникающих в сознание, чтобы вызвать одно-единственное желание – без остатка принадлежать тому, кто дарит их? Такие вкусные, такие умелые, слегка колючие…
В сознании Клози забрезжила тревога. Матрона тоже была сильной, потому освободила руки от страстного захвата, принимаясь гулять ладонями по крепкой, даже мощной фигуре мужчины… оказавшегося на месте мужа!
Страх матроне Клозильде был знаком лишь один – самый тихий, самый спокойный и самый страшный человеческий страх – страх одиночества. Она не боялась кладбищ, уличных хулиганов и пьяных мастеровых, не испугалась бы шайки разбойников, встреченной в дороге, или матросской драки в порту Вишенрога. Не испугалась и сейчас. Широко открыла глаза, силясь разглядеть незнакомца, от которого пахло дорогим вином и парфюмом. Будто он по очереди пил и то, и другое.
В каюте царил кромешный мрак. Лампадки погасли, растратив волшебные сердечки на период сладкой дремы влюбленных, иллюминатор был задернут шторкой. Недобро прищурившись в темноте, Клозильда, чья обширная грудь колыхалась от гнева, сильнее раскачивая шхуну, коснулась чужого лица. Под пальцами оказалась ухоженная… борода. Борода?!
Туча Клози нашарила под кроватью ночную вазу (слава Пресветлой, пока пустую!) и недолго думая опустила ее на темечко охальника. Тот, охнув, скатился с матроны, напоследок толкнув ее возбужденным достоинством в бедро. Надо сказать, весьма ошеломляющим достоинством. Впрочем, сейчас Клози не обратила бы на него внимания, будь оно даже размером с драконово. Она вскочила с кровати, размахивая ночной вазой, как отважный рыцарь - мечом, и погналась за незнакомцем, в темноте налетая на предметы мебели.
