Затем – Ира Батина, Вера Васильевна Андросова – начальница второго терапевтического отделения. Очень тепло, «по-матерински», как она сама часто говорила, относилась ко мне начальница туберкулезного отделения Екатерина Ивановна Ганеева. Кокетливая, с первого взгляда легкомысленная, она обладала твердым характером и незаурядными организаторскими способностями. Ее старшая дочь была лишь на два года моложе меня, но мы стали большими друзьями.
Самой же большой моей привязанностью оставалась моя начальница – Фаина Александровна. С первой встречи эта симпатия росла и углублялась. Однако добиться дружеской взаимности оказалось совсем не просто.
Она подчеркнуто ни с кем не сближалась, держалась особняком и была очень одинока. Ее уважали, с ней считались. Все признавали, что профессионально ей не было равных. В клинических вопросах она всегда была последней инстанцией.
Но друзей у нее не было. Суровая, замкнутая, неразговорчивая – во всем, кроме судьбы больного – она отталкивала от себя людей. Была резка, прямолинейна, требовательна по высшей моральной планке. Ее боялись. Ее сторонились. Далеко не все гладко было у нее и со здоровьем. Неполадки с сердцем, постепенное падение зрения. Нередко, спрятавшись от посторонних глаз в своем кабинете, она принимала лекарства. Разговоров о своем здоровье не допускала.
Для Фаины Александровны работа была всем. Но, в отличие от меня, большая половина ее жизни осталась позади. Впереди – надвигающаяся старость, болезни, бесприютность, бездомность и тоже одиночество.
Я благодарю Бога, что под маской неприступной суровости я в свои 22 года сумела разглядеть, а скорее – почувствовать ее добрую, чуткую и очень ранимую душу.
При первом знакомстве меня поразил предложенный ею паритет.
Узнав со стороны то, о чем она умолчала, рассказывая о себе, я поняла, что весь ее облик – это инстинктивная защитная реакция от новых разочарований, обид и страданий. Она потеряла веру в людей.
Установив между нами дистанцию, она держала ее долго. Но в конце концов не могла не увидеть моего отношения к себе, не только как к учителю, но и как к человеку, не замечать моей искренней привязанности. И через несколько месяцев дверка ее души приоткрылась, но не более того.
Так мы и жили.
А потом произошел эпизод, который, видимо, и заставил Фаину Александровну, наконец, поверить в бескорыстную искренность моего отношения к ней.
С последней партией к нам в отделение, в палату, которую вела сама начальница, поступил больной 36 лет, солдат из крестьян – истощенный, с явлениями сердечной недостаточности и переломом обеих костей предплечья. В 14-ом корпусе ему наложили гипсовую повязку, а мы нашли еще и долевую пневмонию справа. Два дня активной терапии сопровождались некоторым улучшением. На третий день ему вдруг стало хуже. Был выявлен воспалительный очаг и в левом легком.
Больной находился в отдельной палате с индивидуальным постом сестры. К вечеру появилось неравномерное дыхание. В палату принесли баллон с кислородом. Мне казалось, что конец предопределен.
По поведению Фаины Александровны я поняла, что она не собирается уходить домой. На мой вопрос она просто сказала:
– Надо попробовать его вытянуть.
Я заявила, что тоже остаюсь. И осталась, несмотря на ее категорическое возражение. Тем более что видела, как днем она сама пила лекарство. Острая словесная перепалка – и она сдалась.
К середине ночи больной стал метаться, бредил, произносил бессвязные слова – я их не понимала. Фаина Александровна не выходила из палаты, и я при ней. Она несколько раз меняла лекарства, назначала новые. Шел 1947 год, антибиотиков в нашем распоряжении не было.
Светало. Я взглянула на Фаину Александровну: ее саму следовало бы подключить к баллону с кислородом.
Тишину уходящей ночи резко и пугающе нарушало хрипящее дыхание больного. Фаина Александровна сидела у его постели, периодически, словно машинально, щупая пульс. Я у ножного конца кровати. Сестра только что долила капельницу. Сколько прошло времени – сказать трудно.
Вдруг хрипение оборвалось. Я вздрогнула от ужасающей тишины.
Все кончено, – с ужасом подумала я. Взглянула на Фаину Александровну – она сидела в той же позе. Но совсем другая: с лица ушла суровая напряженность, оно было непривычно светлым. Я посмотрела на больного – серое лицо его было гладким и спокойным, кислородный шланг выпал и лежал на подушке. Дыхание было глубоким и ровным. Он спал. Его жизнь была выиграна!
Впрочем, разве это «событие»? Врач остается на ночь у постели тяжелого больного – больной выздоравливает. Обычное явление! Эпизод.
Ну а если взглянуть поглубже. Напрягаясь умственно, душевно и физически, Фаина Александровна вступила в борьбу. В эту ночь она выиграла сражение со смертью.
Она спасла человека из племени, которое еще вчера сознательно, планомерно и хладнокровно жестоко истребляло людей ее племени, в том числе ее родных.
Человек и Врач. Врач и Человек. Параллели и перпендикуляры, согласия и противоречия. Где перекресток?
Как врач, она более двух лет выполняет свой долг: «врач – не судья», и лечит больных – вчерашних врагов.
