Это были совсем другие люди. Лежали только те, которые по своим физическим возможностям не могли встать. Остальные возбужденно двигались, жестикулировали, взволнованно говорили, перебивая друг друга. Некоторые плакали, не стыдясь и не вытирая слез. Казалось, что говорят все. В сонме множества голосов нельзя было разобрать слов, но это никого не смущало. По возбужденным лицам было ясно, что все всё понимают.
Вальтер сидел, обхватив худыми руками острые колени, раскрасневшийся и улыбающийся, что-то оживленно говорил соседу. А тот, стоя на коленях на своем матраце, жестикулировал в такт произносимым словам. Оба явно не слушали друг друга и счастливо улыбались.
Вот она – великая роль психологического фактора в действии. Не в научном эксперименте на отдельных опытных экземплярах, а в реальной жизни громадного человеческого коллектива. Ничего не значит, что завтра болезнь и усталость приглушат эту вспышку радости. Сегодня она сделала свое доброе и очень нужное дело.
Я вернулась в свой вагон. Маша и Вера были чем-то заняты в хозяйственном отсеке.
Я села у открытой двери и осталась со своими мыслями.
А мысли, тяжелые, как пудовые гири, давили и угнетали.
Три дня езды без остановки – испытание для всех больных, трудно переносимо для пассажиров двух критических вагонов и смертельно для Вальтера. Оставить его в Кенигсберге невозможно.
Это уже вопрос не его – Вальтера, а моего личного спасения. Оставленный здесь, он умрет на другой день. Это совершенно очевидно. А я, сколько бы ни прожила на этом свете, понесу с собой тяжесть неизбывного греха за ничем не оправданное малодушие.
Так что же делать?
Я оказалась в тупике.
Подошла Вера. Прослышав о трехдневном безостановочном прогоне, волнуясь, спросила:
– А как же Вальтер останется без уколов? Он же умрет!
Может, – подумала я, – вполне может! А вслух сказала:
– Что-нибудь придумаем.
Вера посмотрела на меня с некоторым сомнением, но промолчала.
Предполагалось, что завтра к полудню эшелон пересечет границу. Все, связанные с Вальтером вопросы, надо решать сегодня.
Я продолжала сидеть у открытой двери и невидящими глазами смотрела в надвигающуюся ночь. А внутри подобно привычному ритму колес, звучало:
– Что делать? Отступать нельзя! Что делать?
Сегодня эти вопросы явно не решались.
Вместо сна тяжелая полудрема. Хаотические сновидения без начала и конца. Искала какой-то предмет и не находила…
Наступило утро, и ответ на мучительный вопрос был готов. Думаю, он, независимо от моих сумбурных мыслей, давно сформировался в подсознании. Предыдущий день был перегружен событиями. Второстепенные предметы закрывли то, что жило в глубине. Ночь устранила все постороннее.
Все стало просто и ясно. Рядом с больным в течение этих трех дней должен находиться медик. Я не имею права приказать медицинской сестре провести три дня в вагоне, где 80 процентов больных имеют открытую форму легочного туберкулеза. Этот приказ я имею право отдать только себе самой.
Так был решен этот сложный вопрос.
За час до отхода поезда, преодолев неподдельный ужас моих спутниц, собрав все необходимые медикаменты, я переселилась в туберкулезный вагон. Мое появление среди больных в виде постоянного пассажира вызвало, как бы поточнее выразиться, недоуменное восхищение. Они отлично понимали, в каком критическом положении находится Вальтер, поняли и значение моего поступка.
В вагоне они сделали кое-какое перемещение. Больные максимально сгрудились, освободив мне угол под вентиляционным окошечком. Отгородили его простыней. В результате у меня получились отдельные «апартаменты». Поведение больных заметно изменилось. Они практически перестали ходить по вагону, разговаривали только шепотом, чаще молчали.
Вальтер сначала обрадовался, потом вдруг задумался. Заметно разволновался. А потом вдруг спросил:
– Вы боитесь, что я могу не доехать до дома?
Потребовалось много всяких доводов, чтобы он перестал сосредотачиваться на этой мысли.
Наконец, поезд тронулся. Вскоре мы пересекли границу.
Началось трехдневное «беспосадочное» путешествие по Польше.
Поезд шел очень неровно, то уменьшая, то увеличивая скорость. Временами так медленно, что, казалось, можно выйти из вагона и пойти с ним в ногу. Это создавало удручающее настроение. Конечная цель представлялась недосягаемой. Иногда скорость движения увеличивалась, постукивание колес становилось отчетливее. И конечная цель казалась совсем близкой. Но радостное ощущение длилось недолго. Вскоре поезд опять переходил на «шаговый» режим. Конечная цель вновь терялась где-то вдали.
Весь трехдневный путь через Польшу в закрытом вагоне я прожила без всяких внешних впечатлений.
У меня была конкретная цель. Ее достижение определялось работой, которая и выполнялась.
