А Шпынов рассказывал, как нашему послу работается в Амстердаме да как в Австрии лихо Возницын обрезал турок: когда они потребовали вернуть Азов, он без сомнений тут же потребовал отдать России Керчь, а в придачу и Очаков, — да что по дороге говорят…
— Und ubrigens, mein Herr [70], нашего друга князя Гроховецкого я подобрал, можно сказать, на дороге…
Стас хмыкнул:
— Если быть точным, на дороге подобрал тебя я, когда ты кувыркался, покинув карету, надо полагать, в поисках друзей… — И они, перебивая друг друга, рассказали царю историю своего знакомства. Тот хохотал, хлопал себя по коленям, а потом посуровел и вопросил Стаса:
— Что ж ты, знаток дел европейских, ко мне не пришёл раньше? В людях у меня нужда большая…
— А как узнать-то я мог об этом, ваше императорское величество? Вы бы хоть в газетах объявление дали… — сказал Стас и оборвал себя, увидев, как вскинул царь голову, посмотрел внимательно, будто мысль какая поразила его. «Эх, вот это я ляпнул так ляпнул! — закручинился Стас. — Нет здесь газет; когда ещё царь до них додумается… А ежели с моей подачи он теперь затеет прессу печатать?.. »
Он много размышлял о природе своих
Но, оказалось, не упоминание газет поразило царя.
— Как ты сказал? — переспросил он. — «Императорское величество»? А что! Правильно! — И почал мерить горницу своими гигантскими шагами. — А позвать мне Васятку Третьяковского!
И затянулись аж за полночь споры-разговоры о том, что русский монарх — цесарь и преемник византийских императоров ещё с древлекиевских времён, когда Владимир-цесарь отдал страну свою двенадцати сынам. А титл цесаря суть императорский и есть! Потом царь Иван Васильевич монархию, его дедом, тож Иван Васильевичем, вновь собранную, паки утвердил и короновался, и орла за
…Следующим днём простился Стас со своим приятелем, дьяком Шпыновым: тот возвращался с царскими инструкциями к Возницыну и далее в Амстердам, а Стасов путь лежал в Москву. И на другое утро двинулись возки и кареты, а також и телеги с припасами дорожными, через весёлые сентябрьские леса, мимо редких деревушек…
Когда встали на ночной бивак, опять позвали Стаса к Петру. И бродили они у царской палатки, и рассуждал царь, сыпля в сумраке искры из трубки:
— Англия и Франция много земель асийских и американских приобрели, но их государи императорских титлов не имеют. Токмо Священная Римская на западе да Священная Византия на востоке — вот и все империи, да и Византийской-то твердыни больше нету, пала под турком… А мы изначально на земле своей власть имеем и сами её держим, потому Россия держава суть. Как император римский в Вене, так и мы ведём регуляцию в отношениях земель южных и восточных. А они моё величество с королями равняют? Не должно такого быти…
Стас поддакивал и к царским примерам свои подкидывал но так, чтоб не взбудоражить его воображение, — и всё пытался припомнить, когда там, в
Пётр досадливо морщился:
— Да почто нам те штанишки… Нам они при нашей натуре [71] ни на что не годны. Скажи лучше, делают ли там что полезное для нас. Корабли строят? Нет? Вот видишь, а ты — штанишки… — И опять перешёл к волнующему его вопросу об имперскости России.
— Везде князьями становятся только по праву крови. А я сам жалую графское и княжеское достоинство своим подданным как император!
Дня через два снова затеял о том же, а Стас опять попытался свернуть разговор на Европу: де, Россия тоже Европа, с географической точки зрения. Пётр глянул сурово:
— Не верю я тебе, князь. Россия сама по себе: не Европа она и не Асия! Россия!
В Москву въехали 27 сентября.
В Москве Стасу обещана была встреча с главой Посольского приказа. Место это занимал дядя царя, брат его матери Натальи Кирилловны, Лев Нарышкин. Дьяк Шпынов во время их долгого путешествия от Мюнхена до Воронежа рассказывал о нём: человек ума небогатого, зато любитель выпить, о себе мнит сверх меры и по оной причине, если дело какое, на дьяков свалить его норовит.
