— Германия, мой юный попутчик, всегда одна, даже разбитая на кусочки. Она вечно пребывает на качелях гордыни. Она жаждет превосходства во всём, от идеи мировой власти до лучшего в мире айсбана, пива и штруделя [60]. Когда у немцев есть айсбан, они мечтают о мировой власти. Но если обулись в сапоги и пошли завоёвывать мир, будьте уверены, не за горами время, когда, получив по сусалам, начнут мечтать об айсбане.
— Вы прямо-таки лирик.
— Нет, я практик-с. Помяните моё слово: пройдет ещё десять — двадцать лет, и злобный тевтон опять соберёт Германию в кучу и попрёт резать соседей. Тем более что и мы-то, победители, сами… в слове на букву «гэ», pardon.
Он махнул рукой:
— Ладно. Вы небось водку по молодости лет ещё не кушаете?
— Честно сказать, не люблю. Но компанию вам составлю.
— Ну, тогда пойдёмте в буфет. Здесь, — кивнул он на столики с бутылками, — нашей русской водки нет. Идёмте. Я угощаю.
— Это лишнее, — сказал Стас, вынимая бумажник.
— Оставьте! Не надо судить по внешности. Я ведь еду по личному приглашению премьер-министра Франции, не с вашей делегацией, а
Впрочем, им тут же и пришлось спускаться к «лизоблюдам»: ресторан для особо важных персон и первого класса был общий, он располагался на средней палубе, в носу корабля. Скорцев на костылях спускался медленно.
День был тёплый и безветренный, море ещё никому не наскучило, поэтому все пассажиры первого класса высыпали из кают и нагуливали себе аппетит перед обедом. Здесь, на средней палубе, тоже стояли шезлонги, но без пледов, и не было столиков, но между гуляющими господами сновали шустрые стюарды, предлагая прохладительные напитки.
Среди прочей публики Стас приметил группку художников, живо беседующих с полковником Лихачёвым. Он покивал полковнику, а тот весело нахмурил брови: не выдавайте, дескать, кто я такой есть.
В буфете было малолюдно. Стас отодвинул стул, но Скорцев демонстративно проигнорировал его попытку помочь и сел на другой стул.
— Мне — водки, — сказал он подбежавшему стюарду. — Молодому человеку…
— Пива! — решил Стас.
— Йес! — воскликнул стюард и умчался прочь.
Скорцев опять закурил папиросу.
— Вот оно, низкопоклонство перед всем нерусским в действии, — сказал он. — У парня самая что ни есть рязанская физиономия, а он «йес» кричит.
— Так пароход-то английский! — возразил Стас. — Небось эти «йесы» в контракте оговорены…
— Пароход английский… Табак турецкий… Кисти и мольберты у нас французские, — бурчал Скорцев. — Невест себе Романовы из германских земель импортировали. Контракт на ликвидацию всего русского. Дело, конечно, не в «йесах», а в том, что России конец приходит…
— Бросьте, — сказал Стас. — В семнадцатом году тоже России конец приходил, и ничего, выкарабкались…
— Вы-то что можете знать про семнадцатый год? — усмехнулся художник. — Тоже
— Да это все знают, помилуйте! Ребёнок приходит в гимназию в первый раз и спрашивает у бонны: чей это портрет на стене? А бонна ему: это дяденька Лавр, который пришёл в семнадцатом году в Петроград и навёл порядок, а потом немцев, чертей рогатых, раздолбал…
— Во-первых, не так всё было просто в семнадцатом году… Я, скажем, был сторонником Советов. Во-вторых, да, нашёлся великий человек, который остановил катастрофу. А теперь кто остановит? Эти? — Скорцев презрительно кивнул куда-то вверх. — Они только и умеют, что распродавать Русь в розницу английской сволочи и стоять перед этой сволочью навытяжку!.. Вы уж простите, что я так, напрямую. Сердце болит… Вы слышали, что нынче в Питере творится?
— И даже видел.
Принесли графинчик водки и пиво. К водке подали тонко нарезанный огурчик, ветчину, веточку укропу; к пиву — сушёные анчоусы.
— Отлично! — оживился художник, лицезрея закуску. — Ну-с, желаю здравствовать, Станислав Фёдорович!
— И вам того же!
Художник выпил, закусил.
— Так что вы там видели? Морды бьют?
— Ой, сильно бьют. Но непрофессионально. А кто, кого и за что бьёт, непонятно.
— Я вам расскажу. — И Скорцев, время от времени хряпая рюмочку, к изумлению Стаса, почал выдвигать те же аргументы, что и, совсем недавно, Матрёна! Но теперь уже Стас был учёный. Не имея возражений и боясь согласиться, он кивал, кивал а потом просто перевёл разговор на другое:
— А как вышло, что вас пригласил французский премьер? Кто там нынче, Саваж?
— Я был в Иностранном легионе. Мы с Саважем побратимы, в одном окопе сидели, в одном госпитале… лежали. Только мне оторвало ногу, а ему руку. Comprenez? [61]
— Oui, merci, je tout a compris [62].
Пароход — это вам, господа, не вёсельная лодочка и не какой-нибудь парусный ботик. Удобств предоставляет человек несравненно больше. Но и неприятные сюрпризы преподносит такие, каких на лодочках не бывает.
