Камиллу Удино[1]
Госпожа Орейль была экономна. Она знала цену каждому су и давно обзавелась целым арсеналом суровых правил по части приумножения капитала. Прислуге ее, понятное дело, редко когда удавалось погреть руки на покупках, а г-н Орейль получал карманные деньги с превеликим трудом. Жили они в достатке, были бездетны, и все-таки расставание даже с одной монеткой превращалось для г-жи Орейль в подлинную пытку. Это было как рана в сердце, и всякий раз, когда ей предстоял серьезный расход, хотя бы неизбежный, она всю ночь ворочалась в постели.
Орейль без устали твердил жене:
— Перестань ты жаться: у нас и так больше, чем мы проживаем.
Она упорствовала:
— Мало ли что может случиться! А запас карман не трет.
Женщина она была лет сорока, маленькая, подвижная, опрятная, но уже морщинистая и почти всегда не в духе.
Муж то и дело сетовал на лишения, на которые она обрекает его. Особенно нестерпимы казались ему те, что задевали его самолюбие.
Только из угождения жене он не уходил с должности столоначальника в военном министерстве, увеличивая этим семейные доходы, так и не находившие применения.
Два года подряд он являлся в присутствие с латанным-перелатанным зонтиком, предметом постоянных насмешек сослуживцев. Наконец его так допекли, что он потребовал у жены новый. Та купила зонтик за восемь с половиной франков, модель, усиленно рекламируемую одним из универсальных магазинов. При виде этой дешевки, тысячами поступающей на парижский рынок, чиновники взялись за старое, и Орейлю стало совсем уж тошно от их зубоскальства. Зонтик оказался никуда не годен. Через три месяца он вышел из строя и сделался притчей во языцех всего министерства. О нем сложили даже песенку, с утра до вечера раздававшуюся во всех закоулках огромного здания.
Разъяренный Орейль приказал жене приобрести новый шелковый зонтик за двадцать франков и предъявить ему квитанцию.
Она истратила восемнадцать и, вручая мужу покупку, предупредила, вся красная от злости:
— Это тебе самое меньшее на пять лет.
Торжествующего Орейля встретили в канцелярии восторженно.
Вечером, когда он вернулся со службы, жена беспокойно глянула на зонтик и сказала:
— Не стягивай его резинкой — шелк протрется. И вообще будь поаккуратней: нового ты от меня не скоро дождешься.
Она взяла зонтик, отстегнула кнопку, расправила складки и обмерла: на самой середке виднелась крохотная круглая дырочка — след от горящей сигары.
— Это что такое? — выдавила она.
Муж, не поворачивая головы, спокойно осведомился:
— Что там еще? О чем ты?
Она с трудом — ее душил гнев — вымолвила:
— Ты... ты прожег свой... свой зонтик. Да ты... да ты с ума сошел! Разорить нас хочешь?
Он почувствовал, что бледнеет, и обернулся.
— Что ты говоришь?
— Я говорю, что ты прожег свой зонтик. На, полюбуйся!
И, ринувшись к мужу, словно с намерением прибить его, она в бешенстве сунула ему под нос прожженное место.
Потеряв от такого несчастья голову, Орейль залепетал:
— Это... Это... Да что же это такое? Ничего не понимаю. Клянусь тебе, я к нему лишний раз не притронулся. Не понимаю, как это вышло.
Голос ее сорвался на крик:
— Ручаюсь, ты на службе выделывал с ним бог знает что: вертел, раскрывал, показывал.
Он возражал:
— Я раскрыл его только однажды — хотел показать, какой он красивый. И это все, клянусь тебе!
Но она исступленно затопала ногами и закатила одну из тех семейных сцен, которые превращают домашний очаг в нечто более страшное для мирного человека, чем поле боя, где свищут пули.
Она зачинила дырочку лоскутком от старого зонтика другого цвета, и утром Орейль покорно поплелся в канцелярию с залатанной обновкой. Он спрятал зонтик в свой шкаф и весь день избегал думать о нем.
Но вечером, едва он вернулся домой, жена выхватила у него зонтик, раскрыла, осмотрела, и у нее перехватило дыхание: зонтик был изрешечен мелкими дырочками, явно прожжен — в него, видимо, выбили неостывший пепел из трубки. Он испорчен, безнадежно испорчен!
Госпожа Орейль, онемев от негодования, молча созерцала эту плачевную картину. Остолбеневший, перепуганный, подавленный муж тоже не сводил глаз с поврежденной вещи.
Затем супруги посмотрели друг на друга, затем Орейль потупился, затем в лицо ему полетел искалеченный зонтик, затем в припадке ярости жена вновь обрела голос и взорвалась:
— Ах, негодяй, негодяй! Ты нарочно все так подстроил! Но ты мне за это заплатишь! Останешься вовсе без зонтика!..
Сцена возобновилась. Раскрыть рот мужу удалось лишь через час после начала бури. Он клялся, что ничего не понимает, что сделать это могли только по злобе или из мести.
Выручил его звонок. Пришел приятель, приглашенный к обеду.
Госпожа Орейль поделилась с ним тем, что произошло. Покупка нового зонтика исключается — муж не получит никакого.
Приятель резонно возразил:
— Этак, сударыня, он испортит одежду, а ведь она стоит дороже.
Хозяйка, все еще взбешенная, отрезала:
— Вот и пусть берет тот, с которым я хожу на рынок. Нового, шелкового, я ему ни за что не куплю.
Тут уж взбунтовался Орейль:
