Она послушно положила на стол пачку «Хоуп» и зажигалку. Я вытащил сигарету и закурил. Горький привкус. Впервые за несколько лет мои легкие медленно наполнились дымом, а потом опять сжались.
— Хочу спросить тебя.
— О чем?
— Где твой отец?
— Умер. Попал в аварию, когда мне было пятнадцать. Он был старше матери на пять лет. Работал в МИДе, а погиб, находясь на службе в консульстве в Америке. Разбился на машине. После этого мама вернулась в Японию. Но девичью фамилию брать не стала. Она ее терпеть не могла. Вообще она не придавала большого значения фамилиям, но, похоже, именно Эндо ее раздражала. В итоге от матери я больше услышала о тебе, чем о своем отце. Я как-то сказала ей об этом, а она ответила: «Об отце ты и сама все знаешь». Представляешь? Когда отец умер, мне было пятнадцать. Непростой возраст. Хорошо, теперь я выросла, но это не значит, что мне все равно. Есть на что обидеться. Сложно представить мать, которая говорит такое дочери, правда? Полный абсурд. Ужасно жестоко по отношению к отцу, ты так не думаешь?
— Думаю, — ответил я.
Мы помолчали. Я заговорил первым:
— Но она знала, где я живу. Почему она ни разу не подошла ко мне?
— Ты что, такой тупой? Мне казалось, беспечный и тупой — разные вещи. Но в тебе, похоже, прекрасно уживаются оба этих качества. Короче, мама до самой смерти любила тебя.
Я задумался над ее словами. Но не очень их понял. Я так и сказал:
— Я что-то не очень тебя понял.
— Вопрос гордости. Неужели ты не знаешь, что мамина гордость имела миллион вариаций?
— Не знаю, — ответил я.
Теперь пришла ее очередь вздыхать.
— Ладно, хватит. Лучше расскажи о ваших отношениях и случившемся в семьдесят первом году. Я хочу услышать твою точку зрения. А не СМИ.
Я немного подумал. Есть ли у нее право знать? Похоже, что да. Долг перед ее отцом и перед ней самой. Так мне показалось. Иначе я, наверное, принял бы другое решение.
— Хорошо, — ответил я. — Только имей в виду, мой рассказ коротким не будет.
— Конечно, я хочу знать все подробности.
Я задумался, с чего начать.
— Конец шестидесятых был эпохой студенческих волнений.[17] Наверное, тебе об этом известно.
— В общих чертах. Мама тоже немного рассказывала. Но знания мои глубокими не назовешь. Времена давние, превратились в легенду. Ваше поколение любит делиться своими заплесневевшими воспоминаниями, носятся с ними, как с писаной торбой.
Я снова грустно улыбнулся. Но, наверное, она была права. Для нее эти годы — что эпоха динозавров. Даже мне самому они кажутся странной легендой. Наверное, она считает их ностальгией нашего самоуверенного поколения. Этого я точно не знаю. Да и кто я такой? Помятый алкаш, разменявший пятый десяток. Те дни, словно старая фотография. Лежала где-то долго. И доставать ее не было никакого желания. Но сейчас двое погибших всколыхнули воспоминания. Что говорить — мы родились из этих выцветших лет.
— Это было в шестьдесят девятом году, — начал я.
В ту ночь я один сидел на крыше. В пронизывающе холодном ночном воздухе виднелись скопления ярко мигающих огней. Огни Сибуи. Я смотрел на них, не отрываясь. Казалось, вот они — совсем рядом. Было тихо. Лишь изредка доносился звук тупых ударов о стену. Даже камнеметательные машины не способны докинуть камни на крышу четырехэтажного здания. Больше никаких звуков, если не считать того, что я пел. «Девушка с длинными волосами» группы «Голден Капс».[18] Одна из популярных тогда песенок. Ее-то я и напевал. Свободно и беззаботно. Вдруг послышался голос: «Фальшивишь». Я оглянулся: ко мне шла Эндо, в плащ-палатке, выдыхая белый пар.
Я взглянул на нее и спросил рассеянно:
— Как там общее собрание?
— Продолжается. Мне надоело, и я сбежала. Кувано остался, так что потом узнаем у него, чем все закончилось.
— A-a. Можно тебя спросить кое-что?
— Что еще?
— А мне правда медведь на ухо наступил?
— А ты сам не чувствуешь?
— Нет.
Она с жалостью посмотрела на меня и покачала головой:
— Честно говоря, у тебя совсем нет слуха. Абсолютно. Но при этом ты так часто поешь. Вот и сейчас распеваешь свои легкомысленные песенки, когда только что захватили лекционный корпус Ясуда.[19] Ты вообще когда-нибудь задумывался о том, что происходит?
— То есть лучше петь «Интернационал» или «Варшавянку»?
— Идиот.
— Я люблю японские рок-группы. И «Битлз» люблю. Могу спеть «Лебединые слезы» «Окс».[20] Хочешь?
Она смотрела на меня, как на сороконожку. Так и сказала:
— У тебя чувства развиты хуже, чем у насекомого.
Тем не менее она положила локти на перила и молча стояла со мной, смотрела на огни Сибуи.
— Тебе не кажется несправедливым? — спросила она.
— Что?
— Мы здесь делаем все, что можем, и ребята в Ясуде держались до последнего, а в мире ничего не меняется.
— Ну да. Интересно, а в Сибуе в отелях Догэндзаки[21] есть свободные номера?
Я думал, она набросится на меня с кулаками, как обычно. Но она ничего не сказала. Мне показалось это немного странным, и я посмотрел на нее. Похоже, она была в шоке. Все, оказавшиеся в осаде, испытывали аналогичный шок. Девятнадцатое января. В тот вечер по радио передали о падении лекционного корпуса Ясуда в Хонго.
