Здание «Фартека» выглядело современно, десять с лишним этажей. Наверное, это так называемые умные здания,[70] модные в последнее время. Я вошел внутрь, остановился у стойки. Увидев меня, две девушки встали. Необычный прием в наши дни.
Я сказал одной их них:
— Хочу встретиться с директором-распорядителем Канеллой.
— У вас назначено?
Я покачал головой. Она осмотрела меня с головы до ног и учтиво ответила:
— Прошу извинить, но, к сожалению, Канелла не встречается ни с кем без предварительной договоренности. Таков принцип.
— Вы не могли бы передать, что пришел Тосихико Кикути. Думаю, принципы господина Канеллы позволяют исключения. Может, у меня ничего не получится, но я не думаю, что с ним так сложно связаться.
Наверное, ей не понравился мой тон. Я нахмурился, а она с подозрением посмотрела на меня, но взяла трубку внутреннего телефона и начала говорить по-английски. О чем она говорила, я не понял. Закончив разговор, она с удивлением посмотрела на меня. Видимо, ответ, который она получила, относился к разряду больших исключений. Она ответила, скрывая изумление:
— Он согласен встретиться с вами.
Она попросила обратиться в приемную на десятом этаже, где располагались кабинеты сотрудников. Я поблагодарил ее и направился к лифтам.
В лифте я оказался один. Я прокручивал в памяти разговор с Асаи, то, что услышал от него непосредственно перед тем, как войти в здание. Новая информация из отдела по борьбе с бандитизмом. Причина спешки главного штаба. Пока я раздумывал об этом, лифт остановился. Я вышел, передо мной опять была приемная. Видимо, здесь уже все знали обо мне. На этот раз мне ответил мужчина в пиджаке:
— Кабинет в конце коридора справа.
Я пошел по бесшумному коридору.
На двери висела табличка. На золотом фоне черным была выгравирована фамилия. «Альфонсо Канелла». Я постучал.
— Входите, пожалуйста, — ответил мне по-английски низкий голос.
Я тихо открыл тяжелую дверь.
Просторная комната. Отделка из какого-то материала, о котором я и представления не имел. А уж о его цене и подавно. Справа — дверь. Во всю стену, напротив двери, через которую я вошел, — стекло. Точно, сегодня опять ясный день. Сверкающие солнечные лучи светят через окно. У окна — стол. На нем — ваза с белоснежными космеями. Между столом и окном — худая спина мужчины, он смотрит на город, простирающийся перед ним. Безумно дорогой костюм. Мужчина стоит в тени. Я ступил на мягкий ковер с длинным ворсом, который будто хотел проглотить меня, и подошел к столу.
Мужчина оглянулся.
— Двадцать два года прошло, Кикути, — тихо сказал Кувано.
Он слегка улыбнулся. Такая же мягкая улыбка, как раньше. Двадцать два года. Время вполне достаточное, чтобы изменить все. Но человек, даже полностью переменившись, может улыбаться по-прежнему. Легко.
— А по-моему, совсем не так много, — сказал я. — Мы с тобой виделись четыре дня назад. В парке. Не поздоровались, правда.
Он заморгал:
— Я предполагал, что когда-нибудь ты здесь появишься. Но ты оказался проворнее, чем я думал.
— С годами становишься нетерпеливее. Но это, похоже, не про тебя. Ты разработал ужасно запутанный план и сидишь не дергаешься.
Он посмотрел на меня и сказал спокойно:
— Да, может, ты и прав.
Лицо его практически не изменилось по сравнению с молодыми годами. Только щеки стали впалыми, и чувствовалась в нем какая-то неприкаянность. Наверное, мы разделили поровну прожитое нами время.
— Мы можем говорить по-японски? — спросил я. — Ты, наверное, сделался потомком японских эмигрантов из какой-то латиноамериканской страны.
— Откуда ты узнал? — Те же ровные интонации, что и раньше.
— Я слышал, ваша компания два года назад привлекла к себе внимание вследствие участия зарубежного капитала и работы со специалистами-хакэн.[71] В компьютере я нашел газетные статьи за тот год.
— Вот как? — Кувано вновь слегка улыбнулся. — Ты теперь пользуешься компьютером? Не очень-то вяжется с твоим образом.
