Зонтик на этот день полностью

– Это у меня просто фломастер красный в кармане потек, – говорит Хабеданк.

Я оставляю последнее замечание без комментария. Хабеданк просматривает мои отчеты. Я вынимаю из сумка полуботинки из телячьей кожи и конскую пару и начинаю подробно и обстоятельно, не без некоторой кудрявости, объяснять, почему я считаю эти два образца лучшими из всей последней партии. Хабеданк, Оппау и фрау Фишедик внимательно слушают меня. Я нисколько не сомневаюсь в том, что слушать мои речи о ботинках – сплошное удовольствие. Я говорю о ботинках как о естественном продолжении отдельных частей тела, и это, как мне думается, не случайно. Тот, кто живет, подобно мне, отказав себе в разрешении на эту жизнь, и, будучи вынужденным вечно спасаться бегством, постоянно находится в пути, тот придает башмакам огромное значение. Что касается меня, то могу сказать, что ботинки – это самая лучшая часть меня. Но я оставляю это фразу при себе. По поводу забракованных ботинок, крой которых меня не удовлетворил, я ограничиваюсь несколькими короткими замечаниями. Обычные недостатки: слишком тесные, слишком жесткие, швы не там, где нужно, внешне элегантные, но совершенно неудобные. Хабеданк ощупывает ботинки, в то время как я продолжаю свою речь. На какое-то мгновение у меня создается впечатление, будто моя работа не только очень важная, но и очень полезная. Я не знаю другой такой работы, при которой чувства одного-единственного человека (выступающего в качестве полномочного представителя чувств других людей) имели бы такое решающее значение. В конце моего доклада Хабеданк вынимает из ящика стола чековую книжку. За каждый отчет фирма «Вайсхун» платит мне двести марок. Хабеданк выписывает, соответственно, чек на тысячу двести марок и передает его мне. Затем он извлекает откуда-то из-за спины четыре новые пары и ставит их на стол. Мне достаточно одного взгляда, чтобы определить, от какого они закройщика. Я рассовываю ботинки по сумкам. Еще секунда-две – и Хабеданк предложит мне выпить с ним кофе. За кофе мы перейдем к беседе о моделях железных дорог пятидесятых годов. Вместо этого он говорит мне такую фразу:

– К сожалению, наше предприятие переходит на жесткий режим экономии.

Я не знаю, что мне на это ответить, и молчу в ожидании следующего предложения.

– Я хочу сказать, – продолжает Хабеданк, – что в дальнейшем смогу платить вам за каждую опробованную единицу, то есть за каждую пару, только по пятьдесят марок.

– Ничего себе! – говорю я.

– Такое положение. Ситуация изменилась.

– Что, так вдруг взяла и изменилась?

– Да, – говорит Хабеданк. – У нас появились серьезные конкуренты. Роскошь нынче в моде, и не мы одни такие умные, кто это понимает.

– Интересно, – говорю я.

– В качестве некоторой компенсации вы можете оставлять себе опробованные вами образцы, – говорит Хабеданк.

В кабинете повисает тишина. Теперь мне понятно, почему господин Оппау и фрау Фишедик все время торчали тут. Они хотели собственными ушами услышать, что скажет Хабеданк, нет, они хотели собственными глазами увидеть, как я отнесусь к такому понижению. Хотя смотреть тут совершенно не на что. Я сижу и размышляю. Может быть, Хабеданк хотел мне в такой форме сообщить, что в моих услугах большe не нуждаются, и попросить меня больше не беспокоиться. Тогда зачем он вручил мне четыре пары новеньких ботинок? Судя по всему, они заинтересованы и в дальнейшем сотрудничестве со мною, но только за четверть ставки, если, конечно, не считать доплаты натурой. Но на что мне такое количество башмаков? Мне придется их складывать в угол или раздаривать.

– Мне очень жаль, – говорит Хабеданк, – но не я принимал это решение. Мне было только поручено сообщить вам об этом.

Я киваю. Честно говоря, я не очень удивился такому повороту дел. Именно из-за подобных историй у меня и зародилось когда-то подозрение, что я живу без внутреннего разрешения. Ситуаций, похожих на сегодняшнюю, в моей жизни было навалом. У меня нет ни малейшего желания прокручивать в тысячный раз фразы, которые вертелись у меня в голове после таких приключений и которые вполне подошли бы к разыгрывающейся сцене. Неприятности – штука скучная. Я жду, когда Хабеданк позовет меня пить кофе. Но сегодня он воздерживается от традиционного приглашения. Очевидно, это следует понимать как скромную форму сочувствия к моему положению. Хабеданк скомкал в руке целлофановую бумажку и положил ее на стол. Скомканная целлофанина с легким шуршанием медленно развернулась обратно. В этот момент мне больше всего хочется послушать шуршание, но я встаю и говорю Хабеданку:

– Через три недели вы получите новые отчеты.

Минуту спустя я уже стою в метро и жду своего поезда, на котором поеду домой.