– За что бы я ни принималась, – говорит фрау Балькхаузен, – я заранее знаю, что на меня обязательно рано или поздно нападет тоска. Скорее рано, чем поздно. В последнее время мне совсем уже тошно стало, и я поняла, с этим надо что-то делать… И тут я встретила вас. Я вздрагиваю. Хорошо, что фрау Балькхаузен этого не замечает.
– А какого типа скука вас беспокоит? – спрашиваю я. – Индивидуально-частного порядка или общественно-массового?
– Что значит «индивидуально-частного порядка»? – спрашивает фрау Балькхаузен.
– У вас не бывает такого ощущения, – спрашиваю я, – когда вы находитесь наедине с собою, будто скука возникает у вас внутри, а вы ничего не можете с нею поделать, вы просто начинаете резко чувствовать этот неожиданный очаг воспаления?
– Точно, точно. Такой совершенно неожиданный очаг воспаления.
– Это называется скука индивидуально-частного порядка. А бывает еще по-другому: вот вы находитесь среди людей, в театре, например, или в бассейне, или еще где, вы общаетесь с людьми, вы довольны, потому что вы, собственно говоря, и пошли в театр или бассейн для того, чтобы приятно пообщаться и развлечься. Но потом вам вдруг начинает казаться, что все это развлечение на самом деле не развлечение, а одна сплошная скука.
– Точно! Именно так у меня и бывает! – говорит фрау Балькхаузен. – И это мне больше всего не нравится. У меня постоянно такое. Встречаюсь со знакомыми, всё хорошо, весело, приятно, а потом вдруг раз – и я чувствую, что на самом деле меня все это нисколько не занимает, что все как бы проходит мимо, не цепляет. Жуткое чувство! Это индивидуально-частная скука или общественно-массовая, как вы считаете?
Все шло как на хорошем сеансе психотерапии, и мне уже не остановить ни фрау Балькхаузен, ни себя.
– А вот когда у вас был последний приступ скуки, что вы почувствовали сначала – свою собственную опустошенность или пустоту окружающих?
– Последний приступ… Э-э-э… Как вам сказать… – замялась фрау Балькхаузен. – Сейчас… Это когда я ездила в Тюбинген… Это вообще был кошмар… Мне даже стыдно вспоминать.
– Вы ездили туда одна? – спрашиваю я и вытираю пот, выступивший на лбу наверное, от смущения. Фрау Балькхаузен внимательно смотрит на меня. Мне кажется, она думает, что это у меня от серьезного подхода к делу и внутреннего напряжения.
– Нет, – говорит фрау Балькхаузен, – я ездила туда с моим другом. Он где-то вычитал, что в Тюбингене сейчас проходит большая выставка импрессионистов. Я сразу же сказала: едем! Импрессионисты! Это же здорово! Наконец-то мы сможем увидеть оригиналы! Мы оба были очень рады. Мы решили поехать с ночевкой, чтобы сходить на выставку еще и на следующий день. Ведь когда перед тобою шедевры, разве разглядишь всё с одного раза, правда? Ну вот. Мы поехали, ехали-ехали, несколько часов, пришли на выставку. Прямо в начале зала, справа, висит картина… как же она называется… «Урожай» или что-то в этом роде, неважно, такой чудный летний пейзаж, да вы наверняка знаете! И тут на меня напала такая тоска, такая скука! Я подумала про себя: вот тебе и Сезанн. Посмотрела налево, а там тоже летний пейзаж, названия уже не помню, и я подумала: да такие картинки сейчас висят в каждом классе или у секретарш, кому теперь это нужно?! Гладкие картинки для украшения приемных! Такая скучища, что на меня прямо как паралич напал, стою и шагу не могу шагнуть. Посмотрела на друга – по лицу вижу, что в мыслях он давным-давно на улице. Он уже, пока мы ехали, затосковал. Просто ничего не говорил, чтобы не портить настроение. Потом он мне признался, что еще по дороге в Тюбинген ехал и представлял себе всю эту толчею перед картинами. Стоишь, а тебя пихают со всех сторон, сказал он, слева экскурсия для домохозяек из Рётлингена, справа экскурсия для домохозяек из Бёблингена, сзади несет потом от каких-то старперов, спереди возятся какие-нибудь школьники из Равенсбурга и так далее. Короче говоря, мы сели в машину и поехали домой.
– Так и не посмотрев выставку?
– Так и не посмотрев выставку, – говорит фрау Балькхаузен.
