В декабре 1937 года японские войска взяли столицу Гоминьдана Нанкин. Произошли события, вошедшие в историю как «нанкинская резня». При этом успеха в военных действиях против Китая захват Нанкина японцам не принес. Правительство Китая переехало в Чунцин, и сопротивление оккупантам отнюдь не уменьшилось. Переговоры о мире с Чан Кайши зашли в тупик, война затягивалась, и Зорге сообщил в Москву, что существует опасность свержения кабинета Коноэ недовольными его нерешительностью военными. В тот же день, 20 января, «Рамзай» передал, а 27 января подтвердил новыми данными: посол Дирксен сложил свои полномочия и покидает Токио, и обстановка в посольстве может измениться. Но не это главное. Есть сведения о том, что, если японцы заключат мир с Китаем, война с СССР становится почти неотвратимой. Тенденция при этом такова: чем дольше Япония будет откладывать начало войны, тем в более выгодном положении окажется Советский Союз, который сумеет осуществить необходимые приготовления к обороне. Пока Япония не готова, ей нужны еще год или два, чтобы осмелиться на крупномасштабные действия против СССР[438].
Дирксен, завершив работу в качестве чрезвычайного и полномочного посла Германии в Японии, убыл на родину. С подачи недавно возглавившего Верховное командование вермахта генерала Кейтеля (одного из будущих авторов плана «Барбаросса», а в более отдаленной перспективе – подписанта капитуляции Германии в мае 1945 года) новым послом был назначен знаток Японии и человек, сумевший убедить Гитлера и его окружение в своей преданности рейху, – Ойген Отт[439]. Вскоре Гитлер лично поздравил Отта с этим назначением в Берлине. Ходили слухи, что фюрер собственноручно прикрепил к его мундиру значок члена нацистской партии, хотя официально друг Зорге вступил в НСДАП только в августе. Стоит ли говорить, какое торжество должны были испытать, узнав эту новость, Рихард Зорге и все его московское начальство. Военным атташе на смену Отту был назначен майор Шолль (в документах иногда – Шолл), уже работавший в Японии и тоже не допускавший мысли о том, что деятельность его аппарата возможна без помощи столь авторитетного эксперта, как доктор Зорге.
4 февраля, в день назначения Отта послом, его лучший друг Зорге прибыл в Гонконг (по некоторым данным, через Манилу, что странно – Филиппины были в то время под протекторатом США). Официально: по просьбе Отта для составления политического доклада о положении в Южном Китае. Сугубо секретно – для передачи курьеру из Москвы тридцати восьми микрофильмов с 1212 снимками секретных материалов на них и приема от него денег на существование резидентуры[440]. На время отсутствия «Рамзая» в Токио «старшим в лавке» остался Клаузен. Он сам зашифровывал и отправлял материалы, заранее подготовленные, но не обработанные Зорге (их было не менее пяти). По загадочной причине Клаузен передал их с двухнедельной задержкой, так что Центр окончательно запутался не только в анализе сообщенных данных, но и в их источниках, ошибочно решив, что «Фриц» тоже добывает информацию, а не только передает готовую.
При встрече с курьером «Рамзай» категорически потребовал заменить себя, «так как за пять лет сильно измотался». Он спрашивал о здоровье жены, передал ей подарок и письмо, а к почте в адрес начальника Разведупра приложил специальное сообщение, в котором отмечал, помимо всего прочего, что она содержит «преимущественно подлинные документы из бюро Отта и Дирксена». Перефотографировать их приходится в посольстве, в опасности быть замеченным, и – Зорге не стеснялся похвалить себя – только такие «ловкачи», как он, могут совершать подобное, сохраняя спокойствие.
По поводу спокойствия Зорге лукавил. 26 марта он отправил сообщение, в котором напоминал, что по договоренности, достигнутой осенью, он остается в Японии до тех пор, пока не выяснит, начнется ли война против Советского Союза весной или летом 1938 года. Теперь он с чистой совестью мог заявить: «Война с СССР не начнется ни весной, ни летом 1938 г. Предвидеть события дальше этого срока, разумеется, вне человеческих возможностей. Исходя из этого, я полагаю себя вправе просить Вас о подготовке моего отъезда…
Прошу Вас, дорогой Директор, дать свое принципиальное согласие на то, что я могу рассчитывать на поездку домой весной…
Причины моего настойчивого желания поехать домой Вам известны. Вы знаете, что я работаю здесь уже пятый год. Вы знаете, как это тяжело. Вы знаете также, что в течение ряда лет до этого я работал в тяжелых условиях, что я живу без семьи, и это не может продолжаться слишком долго. Кроме того, я уже не молодой человек. Мои старые ранения без регулярного лечения дают о себе знать. Из всего этого надо сделать вывод, что мне пора ехать домой и остаться там на постоянную работу. О возвращении сюда не может быть и речи. Это практически невозможно…
Прошу передать привет моей жене и сообщить ей, что я скоро буду освобожден…»[441]
