Однако нам неизвестно, в отличие от дела Клаузена, об отречении или попытках Вукелича раскаяться в своих преступлениях перед японским правосудием. Пусть это было неожиданно, но он на следствии заявил себя полноправным и полноценным членом ядра группы Зорге и откровенно, но без всякого сожаления, говорил о работе на Москву: «Наиболее важной была политическая, дипломатическая и военная информация. Мы всегда собирали эту информацию, имея в виду возможность возникновения военного конфликта между Японией и Советским Союзом. Я могу добавить, что при этом мы всегда считались с возможностью нападения или вторжения по тем или иным причинам в Советский Союз и никогда не исходили из предположения о возможности нападения на Японию Советского Союза. Таким образом,
Как и Клаузен, Бранко Вукелич был приговорен к пожизненному заключению и до июля 1944 года оставался в токийской тюрьме Сугамо, где ему разрешались короткие встречи с женой Ёсико и родившимся незадолго до ареста сыном Хироси-Лавославом. Последний раз бывший «Жиголо», изможденный, больной, страдающий хронической дизентерией и почти полностью ослепший, встретился с ними за 30 минут до отправки в страшную своим режимом и неприспособленностью к холодному климату тюрьму города Абасири на самом северном острове Японии – Хоккайдо. В конце декабря 1944 года он обратился к Ёсико с длинным прощальным письмом, и оно больше, чем любой рассказ о нем, раскрывает нам внутренний мир Бранко Вукелича:
«Извини, что это письмо задержано. Это произошло потому, что пришлось отложить его на 4-е воскресенье. Я получил письмо нашего мальчика, и, конечно, оно доставило мне большую радость. Ты, конечно, представляешь себе, как я восхищаюсь и вместе с этим беспокоюсь о твоей напряженной жизни. Прошу тебя: хорошенько позаботься о себе ради меня, ведь я так люблю тебя. Как ты писала, от моральных сил зависит многое. Мне очень нравятся твои родители. Пожалуйста, будь к ним добра. Теперь для начала позволь мне ответить на твои вопросы.
1) Серебро необходимо возвратить. Его оставляли нам на сохранение.
2) Почтовый бювар я получил, но пользоваться им мне пока не разрешают.
3) Я хорошо разбираю и читаю твои письма, но, поскольку время на них ограничено, пиши как можно четче и яснее (теперешний стиль и почерк меня вполне устраивают). Я хочу, чтобы ты описала когда-нибудь в одном из своих писем твой полный день, с утра до вечера, в присущем тебе интересном стиле.
4) Отвечай мне в письмах на все мои вопросы. Если что-нибудь не разберешь в моем письме – спрашивай.
5) Мне кажется, ты очень хорошо справляешься с воспитанием нашего сына в таких трудных условиях. Его привычка разговаривать с самим собой, должно быть, является результатом непостоянства окружающей среды – перемены места жительства, отсутствия знакомых людей и т. п. Отсутствие практики – это, должно быть, результат отсутствия юных друзей. Так или иначе, но это плохие привычки, но я надеюсь, что ты придумаешь, как исправить их. Что касается его способностей, то я считаю, как и все родители, что он талантлив. На фотографии он выглядит таким, каких я рисовал, когда был ребенком, но намного лучше и интереснее, чем его папа. Что же касается почерка, то я ведь начал писать первые буквы значительно позже. Может быть, здесь сыграла свою роль кровь Ямасаки, но я больше всего отношу это за счет твоего отличного воспитания. Я, например, воспитывался большей частью по принципу “оставьте его в покое”, подобно маленькому домашнему животному, поскольку этот метод воспитания считали в наше время наилучшим методом. Даже тогда, когда мои родители заметили, что у меня плохой почерк, они реагировали на это очень просто: ”Его почерк станет лучше после того, как он повзрослеет. Зачем надоедать ему с этим сейчас?” Может быть, я еще не совсем повзрослел? А может быть, это является результатом пренебрежения начальным воспитанием, недостаточно настойчивым исправлением плохих привычек и т. п. Кстати, относительно слишком мягкого характера нашего сына. Пока в нем не проявляется отсутствие интереса или нелюбовь к работе, тебе не о чем особенно беспокоиться. Главное – привей ему привычку выполнять какую-нибудь работу, не вторгаясь, однако, в священный мир детских игр.
