– Ладно, обойдусь без Курбского. Во Псков наместником пошлю князя Великого. А как князь Курбский болезнь одолеет, так и его во Псков направлю. Пущай вторым наместником сидит. Ну а ты, князь Иван Михайлыч Репня-Оболенский, без дела не останешься. Поедешь воеводой к войску. Теперь сыщите мне дьяка Далматова…
Под самый вечер заплакал вечевой колокол. Печальный звон поплыл в сером псковском небе над хоромами и избами. Вечевой колокол взбудоражил люд. Недоумевали, бежали на вече. А колокол стонал, надрывался.
Запрудил народ площадь. Перед помостом родовитое боярство, в дорогих до пят длиннополых кафтанах, переговаривается:
– По какому случаю звон? Не Литва ль на нас поперла?
– А может, ливонцы удачи пытают?
И замер люд, вперился в помост. Кто говорить будет? По ступеням поднялся посадник Копыл и московский дьяк Далматов. Посадник шапку снял, на все четыре стороны поклон отвесил:
– Народ псковский, вразумейте, о чем я сказывать почну. Государь и великий князь Московский Василий Иванович посадников наших задержал, а меня с дьяком послал передать, гнев он на Псков держит.
Заволновался люд, зашумел. Раздались голоса:
– Великий князь Московский, но не псковский! Отчего же наших послов за караулом закрыл?
– Дьяк Далматов сызнова к нам приехал поучать нас?
– Не хотим Москвы над собой!
– Чего желает великий князь? – раздался голос старосты кожевников.
На край помоста придвинулся дьяк Далматов, развернул свиток.
– Люди псковские! Государь и великий князь Василий Иванович отписывает вам, что ежели отчина его, Псков-город…
– Псков – не отчина князей московских! – снова визгливо ввернул боярин Шершеня. – Псков город вольный!
Далматов поднял строгие глаза, дождался тишины и снова внятно повторил:
– Ежели отчина его Псков-город хочет в мире жить, так должны псковичи исполнить две государевы воли.
– Не томи, дьяк, сказывай, чего государю надобно? – выкрикнул высокий гончарник.
– Первая воля, – твердо и громко выговорил Далматов, – чтоб не было у вас веча и вечевой колокол, – дьяк вскинул руку к звоннице, – сняли. Другая воля – быть у вас двум наместникам…
– Много мнит о себе великий князь! – раздалось сразу несколько голосов. – Аль не ведомо Василию, что Псков не склонял головы ни перед немцем, ни перед иным недругом».
– Не бывать тому, чтобы Псков вольностей лишился! О том и передай, дьяк, великому князю. Аль вороги мы ему, цо он с нами тако разговаривает?
Дьяк Далматов кинул резко в толпу:
– Не стращаю я вас, псковичи, но скажу слова государевы: ежели добром не исполните воли государя, то у него силы наготове много, и кровопролитие взыщется с ослушников! Аль запамятовали, как, возгордившись, новгородцы подняли меч на Москву?
Стих люд. Но вот к помосту пробился старик кузнец, поднял руку.
– Круто, ох как круто рець ведешь, дьяк. Но да не от тебя слова эти, а от государя Московского. Како же отвецать нам тобе? От древности, от прародителей наших вецевой колокол во Пскове. Подобно сердцу он у нас. Но вот настала пора проститься нам с ним. Я плацу, – кузнец смахнул рукавом слезу, – но нет стыда в том. Отдадим мы государю, великому князю Московскому своего вецника…
– А ты за весь Псков не ответствуй! – прервал кузнеца боярин Шершеня.
Кузнец ответил раздраженно:
– Я от народа сказываю, а не от вас, боляр. – И повернулся к Далматову. – О том, дьяк, и передай государю. Не станем крови проливать и согласны исполнить его волю.
– Не хотим!
– Согласны! Пусть будет, как кузнец сказывает! – перекрыла боярские выкрики толпа. – Скинем вечевой колокол, примем государевых наместников!
– Коли бояре мыслят за вечевой колокол держаться, пущай сами и бьются с московскими полками. Мы же не пойдем противу Москвы.
– Жалко вечника, ажник душа рвется, да где силы наберешься на московские полки?
– Едут! Едут! Недалече уже! – свесился с колокольни лохматый отрок, замахал шапкой.
Вспугнув птиц, враз торжественно зазвонили колокола, распахнулись городские ворота и с хоругвями, в облачении вышли из Пскова архиерей с духовенством, бояре и ремесленный люд.
Псковичи встречали великого князя.
Государь ехал верхоконно, под стягом. Белый конь, крытый золотистой попоной, пританцовывал, вскидывал головой.
Следом за великим князем длинной лентой вытянулись полки служилых дворян и пищальников. Били барабаны, играли трубы.
Приставив ладонь козырьком ко лбу, Василий сказал с усмешкой:
– Эка, с попами вылезли.
Плещеев подхватил с полуслова:
– Аки пес побитый хвостом виляет, так и боярство псковское.
– Ха! – Василий махнул рукой. – И без бития, только и того, пригрозили. Нынче боярство хоть и строптивое, да не то что ране. Как господин Великий Новгород сломился, так и боярство присмирело. Вишь, – кивнул Василий на остановившихся у дороги псковичей, – смирненькие каки. – И хихикнул. – Поди, не мыслит боярство псковское, чего я с ними сотворю.
Плещеев осклабился.
– Взвоют, государь…
