У нее жалкий, растерянный вид: лицо горит, рука с белым листочком бумаги мелко дрожит.
Окоемов поднялся, неловко одернул гимнастерку.
— Мне о чем говорить? Он на свои деньги пьет.
— Пусть расскажет, почему пьянствует вместе с Погрызовым, — послышалось из зала.
— Пусть вперед выйдет.
— Тише, товарищи.
— Он и вчера был пьяный, — крикнула Букина.
Андрей с раздражением обернулся к ней.
— А ты меня пьяным видела?
— Видела, своими глазами.
— Когда это?
— Когда ты Надю искал.
— Я не пьяный был, а выпившим.
— Пьянство так и начинается, — вмешался Олег. — Пьяницами не родятся. Ну, пусть не пьян, а только выпивши. Поверим. Но ради чего?
Андрей стоял молча.
— У меня предложение, — радостно вскрикнула Букина.
— Ну, говори, — разрешила Варя.
— Раз нет Погрызова, давайте обсудим Окоемова.
В зале засмеялись.
— Одно к-к другому не касается, — растерянно проговорил Андрей.
— Очень даже касается, — возразил строго маленький комсомолец с пестрым от веснушек лицом и ежиком рыжеватых волос.
Варя с мольбой смотрела на Олега. Так и казалось, что она сейчас не выдержит и крикнет с отчаянием: «Не надо!» Но Олег поддержал Букину:
— Конечно, не дело обсуждать Окоемова, чтобы только не пропадало время, но собрание вправе спросить Андрея, почему он часто появляется нетрезвым. Почему пьяница Погрызов — его лучший друг?
— Какой он друг? — исподлобья глянул Андрей.
— Пусть не друг, так близкий товарищ. Тебе бы повлиять на него, помочь стать на ноги, а ты сам становишься его собутыльником. К лицу ли это комсомольцу?
— Не к лицу, — выдавил из себя Андрей.
Он постоял, чего-то ожидая, но никто к нему не обратился, и он осторожно опустился на свое место. Варя сдавленным голосом, что-то преодолевая в себе, спросила:
— Кто еще хочет высказаться?
— Я хочу, — решительно поднялась Надя. — Что вы его спрашиваете: к лицу или не к лицу? Он не дошкольник. Андрей восемь классов кончил, лучшим трактористом в районе считается, в армии отслужил. Он других может поучить правильной жизни. Надо прямо сказать: распустился он, зазнался, и наше депо его серьезно предупредить.
Не ожидал я от нее такого резкого выступления.
— Как же быть нам? — спросила Варя.
— Относительно Погрызова мы не можем выносить решения, — напомнил Олег. — Надо его выслушать.
— Обсудим на следующем собрании.
— А если он и тогда не явится?
Сомнения все разрешились совершенно неожиданно. Варя Блинова заговорила о том, что Погрызов давно отделился от комсомольского коллектива, но что она его не считает безнадежным. Ведь нельзя думать, что он уже нисколько не считается с мнением своих товарищей. Надо послушать, что он скажет сам. Ведь у него есть уже строгий выговор…
И тут случилось нечто совсем несообразное: из открытого окна вдруг послышалось:
— Ты ври да не завирайся!
Все обернулись, некоторые повскакивали с мест. Опираясь грудью о подоконник, с улицы просунулся Погрызов. Он ухмылялся пьяной улыбкой, на лоб свисали слипшиеся волосы.
Это продолжалось одно мгновение. Затем он спрыгнул вниз, пронзительно свистнул и пошел прочь, горланя сорванным голосом:
— Калинка, малинка…
Слышно было, как на дороге гремят о гальку подкованные каблуки сапог.
— Вот и самого выслушали, — вздохнул Блинов.
Варя виновато проговорила:
— Как видно, я ошиблась.
Погрызова исключили единогласно. Андрею объявили строгий выговор.
Когда расходились, Андрей обратился к Наде с издевочкой:
— Спасибо вам, Надежда Семеновна, не обошли вниманием.
Надя ничего не ответила.
На другой день я написал медицинское заключение и послал его Зарубину. Через некоторое время, встретив его на улице, поинтересовался:
— Вы получили мое заключение?
Зарубин с досадой отвернулся:
— Не нужно теперь.
— Почему?
— Простила она его. Я стал допрашивать, а она рассказывает, что в погреб спросонок свалилась. За квасом полезла и оступилась. Вот как бывает. А в глаза не смотрит.
— А он как держится?
— Смеется, наглец… Я, говорит, ее пальцем не трогал. С чего это вы взяли?
— А окно разбито?
— Рассказывает, коза соседская за цветком потянулась да копытом и выдавила.
Зарубин вздохнул:
— Жалко девчушку. Глупенькая она еще. Приласкал ее Лаврик, она и растаяла. А зря, надо бы его проучить, хоть условно дать срок, чтоб знал, что нельзя безнаказанно над женой издеваться.
Предо мной ее письмо. Опять строки похожи на растянутые пружинки, опять бумага пахнет ее духами. Но на этот раз письмо не сумбурное, не о себе. В нем все продумано, каждое слово.
Вера учит меня жить. Она пишет: «Когда-нибудь ты осознаешь, что сам испортил себе жизнь. Это случится неминуемо, и тогда ты поймешь, что я была права. Не вечно же свежий деревенский воздух и благодарные улыбки твоих пациентов смогут заменить тебе все радости жизни.
