И не дожидаясь ответа, склонилась над Димой. Тонким, с ухоженным ногтем пальцем поправила чепчик на голове малыша, помолчала, вглядываясь, потом тихо, шёпотом сказала:
— Как у Евгения. Его глаза.
Выпрямившись, добавила также тихо:
— Простите меня, Анна, я, кажется, напугала вас.
Когда Александр с довольной улыбкой с корзинкой пирожных, вернувшись, подошёл к Аннушке, то, взглянув, тревожно воскликнул:
— Боже мой, что с вами?
Аннушка с закрытыми глазами сидела молча. По её щекам катились слёзы.
— Да что же случилось, Аннушка?
— Жалко, — всхлипнула та. — Жалко…
Когда не удовлетворённый ответом дотошный крёстный увидел отъезжающую к дороге карету графини, понял всё.
— Аннушка, милая, всё, что было, быльём поросло. Да и когда это было?! Не стоит и вспоминать!
Надушенным платком вытер Аннушке лицо.
— Поедем, золотко, домой. Вон и солнышко зашло. Ну и погода, чтоб её! Вот у нас во Франции… — заговорил, успокоил Аннушку.
Успокоился, не показав, что разволновался, и сам.
— Так вот, — взяв кофейник, выключил керосинку Корф, — машина та…
Подошёл к столу, наполнил чашки. Одну подвинул есаулу и продолжил:
— Принадлежит Гертруде фон Кассель.
Сел на стул. Положил ногу на ногу и глотнул кофе.
— Тебе не знакома такая дамочка? — уставился в лицо Зорича.
— Нет, не знакома, — сказал тот и подумал: «Чёрт бы тебя побрал, душа любезный! Что ты имеешь в виду?! Давай выкладывай!
— Александр не упоминал её в разговоре?
— Да нет, не припоминаю, — качнул головой есаул.
И тут же вспомнил, как сопровождал по просьбе Александра его выезд в тяжело нагруженной шикарной машине из польских хуторов. Значит, это она была тогда в машине.
— Ты же знаешь, Исидор Игнатьевич, о похождениях Александра знал в своё время весь Петербург. Я был совсем молод тогда, но и моих ушей коснулись слухи.
— Да, да, — согласился Корф, — это так! Он попадал даже в поле зрения нашего третьего управления. Он очень рисковый человек, Александр Петрович. Так вот, — поставил пустую чашку на стол Исидор Игнатьевич, — брошенную машину на берегу нашли твои казаки и Жлуктов. Ты говорил мне о его странном поведении тогда на берегу…
Я пытался говорить с ним об этом. Но ты же знаешь его характер — кремень, ни в какую, а предъявить ему нечего. Чего он так взъелся на «Элизабет»? Я посмотрел список пассажиров. Никого, кто бы нас интересовал. Кстати, и Александр Петрович на нём тогда отплыли в края заморские…
— И что? — пожал плечами есаул. — Я не думаю, что Жлуктов так на его отъезд отреагировал.
— Ну да, — согласился Корф.
И замолчал, задумался.
В дверь, стукнув, просунул голову дежурный:
— Исидор Игнатьевич, к вам Грюнберг Абрам Евгеньевич!
— Кто-кто?! — удивился Корф. — Ах да, пропусти.
Взволнованный вспотевший Абрам Евгеньевич, пожав тёплой ладошкой руки, скороговоркой, горячечно заговорил:
— Господа, что же это? Подожгли магазин мадам Гершкович. Избили на улице просто так сына аптекаря Вассермана. Кроткий, воспитанный юноша лишился зубов. А дальше что? Разбили окна, сломали дверь в моей клинике. Многих из этих молодцов я знаю даже в лицо. Я лечу их родителей. Они прячут глаза, но ходят в толпе этих громил. Люди встревожены, господа. А что будет дальше?! Кто защитит нас? Скоро мы не сможем выйти на улицу! Это дикие, совсем озверевшие люди!
Абрам Евгеньевич достал дрожащей рукой платок, промокнул глаза.
— Успокойтесь, господин Грюнберг. — Корф усадил его на стул. — Решение по этому вопросу принято городским головой. Усиливается патрулирование солдатами гарнизона и казаками. Все эти гнусности будут решительно пресекаться!
— Дай бог! Спасибо вам, господа! Пойду, обрадую своих.
Грюнберг торопливо встал. Засеменил к двери. Корф, проводив его, вернулся к столу. Глядя в окно, проговорил глухо:
— Чёрт знает что, весна, людям бы радоваться, а они поедают друг друга. Новости до обывателей ещё не дошли — цензура, но из столицы телеграфируют: в Малороссии череда еврейских погромов. Плюнуть бы на всё! Да куда? Некуда.
