— А какой хвост за Дугаром тянется? Мал мала меньше… Заходить к ним не хочется: пеленки, горшки, грязь! Выскочишь туда замуж — как в домработницы наймешься. Хомут на себя наденешь! Закиснешь в помоях… И куда они столько детей плодят? Не женщина — свиноматка какая-то. Такой и тебя сделают!
У Маргу слезы на глазах выступили:
— Можно ли так… зло… и…
— Что «и»? Договаривай уж!
Маргу, нагнув голову, торопливо вышла во двор, а там, на улице, унимая дрожь, медленно направилась к загону, откуда уже доносились голоса доярок и резкие в утренней тишине металлические звуки от позвякивающих бидонов…
В это время уже вернувшийся с пастбища домой — позавтракать — Халзан, нарезая хлеб, говорил жене:
— Чую, Митрохины что-то затевают…
— С чего это взял?
— Чую! В гурте откормочного молодняка паслись у них бычок и телка. Да? А где они? Куда подевались?
— Это их дело. Скотина ихняя.
— Правильно. Однако тихо увели, сбыли. Николай, я видел, ящики из фанеры сколачивал… Тоже тихо. Зачем?
— А тебе надо!
— Уедут, наверно. Сколько волка ни корми — он в лес смотрит. А ведь целых десять лет уже тут. Чего им не хватает-то? Николаю орден дали, на сберкнижке тыщи… Не дорожит колхозом, а?
Мани, вытягивая из печи чугун, неосторожно плеснула варевом на руку, — и сказала в сердцах:
— Чего привязался! Тебе-то какая забота? Слыхала я, новые переселенцы приедут…
Помолчав, Халзан обронил со вздохом:
— Сына жалко.
— Чего-то?
— За родителями уедет и Маргу. И наш Дугар удерет тогда.
— Не такой же у нас он пустой, — успокоила Мани, потирая обожженное место. — А девок — пруд пруди! Бог с ней — с митрохинской… Получше найдет себе. Еще молодой!
— Уж больно красивая девка… Найди другую-то такую!
— А чего… и поищем!
Халзан удовлетворенно покивал головой: а пожалуй, дескать, права ты, мать, зря я паникую…
Баша Манхаев осторожно выехал на «Жигулях» со двора. Восходящее солнце было еще совсем низко — как бы цеплялось за верхушки старых кладбищенских елей. Этак, если особо не задерживаться нигде, в городе он будет к полудню. И домой вернется засветло. Можно успеть!
У автобусной остановки преградили ему дорогу знакомые и полузнакомые люди, дожидавшиеся прихода первого утреннего автобуса: «В город, ахай? Прихвати нас!..» Он, притормозив, покачал головой: «Нет, вон за тот перевал только, во вторую бригаду…»
Мог, конечно, посадить троих, а то и четверых, да ведь с земляков деньги брать неудобно: пойдут потом разговоры… Подработать — «окупить» поездку, то бишь бензин и затраченное время, — на чужих лучше. Трасса долгая, длинная, а желающих много.
Не за первым перевалом он остановился, не за следующим, а лишь когда третий миновал и пошли уже земли другого района, — затормозил он у автобусного павильончика на краю села — перед десятком поднятых рук. Подумал: «Шастает народец из деревни в город, как челноки: туда — сюда, туда — сюда! Распустили людей, как часто повторяет Мэтэп Урбанович, дали волю: им бы только по дорогам, не работая, отираться… Вон их сколько! Как саранча…»
Вслух же — нарочито недовольным голосом, высунув из, окошка круглую, будто арбуз, голову, — сказал:
— Чего под колеса лезете? Освободите проезжую часть!
А со всех сторон неслось:
— Вы в город?
— Подбрось, земляк, спешу!..
— Можно, шеф, сесть?
— Столкуемся, ахай? Сколько возьмешь?..
Он, цепко оглядывая просителей, поддразнивал:
— Не могу. Разве маршрутного автобуса не будет? Подойдет — сядете. Ах, переполненным приходит? Что вы говорите!.. Пишите жалобу в газету! А я не таксист. По своим делам еду. Понятно?
— Сынок, — пробилась к нему старуха с кошелкой. — Ты меня, старую, возьми. Я легкая, машине тяжело не будет. А в автобусе задавят, окаянные…
— А деньги есть, чем заплатить? — заговорщически подмигнув окружающим, будто он их, как давних приятелей, тоже в веселую игру вовлекал, — спросил Баша.
— Есть, как же не быть, сынок…
— Шесть рублей с носа!
Старуха, взявшаяся уже было за дверную ручку, замешкалась; сказала удивленно и с укором:
— Почему двойную цену просишь, сынок? Я хоть старая, но в деньгах кумекаю, счет им знаю. Аль шутишь? Прошлый раз добрый человек совсем бесплатно меня довез… Вот как. А ты — шесть рублей!
Баша ухмыльнулся:
— Вот и подожди, бабуся, того человека. Он за мной следом едет!
И громко крикнул, как скомандовал:
— Есть желающие, как сказал я?.. Живо, а то некогда!
Резвее всех оказались две очень похожие друг на дружку девицы с накрашенными губами, в тесных брюках, в каких-то, по мнению Баши, нелепых — «жеваных» — кофтенках: у каждой тощие, висловатые груди едва ли не вываливались наружу… Девицы уселись на заднее сиденье, одна из них бросила на свободное переднее кресло четвертной:
— Без сдачи, гражданин начальник! Гони!
И поехали так — втроем…
Баша любил в дороге поговорить, но эти пассажиры были, конечно, не из тех, с кем затеешь интересную беседу… Что общего можно найти с ними? Не обращая на него никакого внимания и похихикивая, девицы обсуждали знакомого им Жору и его — как понял Баша — невесту. Только и слышалось: «А он-то!.. А она?.. А он что?.. Кошмар!»
