Зов Арктики полностью

Этот «Вагланд» должен был нас ждать уже в Диксоне. Там мы перегрузили бы с него уголь и пошли дальше.

А он стоял под боком у ледокола «Ленин», и уголь грузили не к нам, а на ледокол.

Хуже и грязнее калош, чем эти иностранные суда в проливе, трудно было придумать.

На палубах у них никого не было. Лишь однажды к борту «Вагланда» вышел человек с помойным ведром и выплеснул содержимое в воду.

Оказывается, иностранные компании специально снаряжали в Арктику такие суда. Если бы судно затонуло — за него дали бы страховую премию. От многих состарившихся судов так и избавлялись владельцы.

Профессор Визе рассказывал, что с Седовым был случай еще хуже.

Когда Седов впервые в жизни стал капитаном и возил на потрепанном пароходе керосин по Черному морю, владелец парохода потребовал, чтобы Седов посадил судно на камни около берега.

— Получите десять процентов страховки, — пообещал владелец капитану Седову.

Седов вышвырнул владельца с капитанского мостика, и за это владелец немедленно уволил несговорчивого капитана.

Через месяц этот пароход благополучно затонул, команда спаслась, а владелец получил страховую премию.

Поэтому здесь, в Арктике, нужна особая осторожность, чтобы без аварий провести в порт иностранные корабли.

Наш «Сибиряков» встал около «Ленина», и мы стали переговариваться по радио.

С «Ленина» сказали, что несколько дней назад их самолет летал на ледовую разведку и обнаружил ледяное поле в 150 километров. Сто километров были легкими — лед уже обтаял, зато пятьдесят — непроходимыми.

Ледокол «Ленин» сам-то пробился бы сквозь эти льды, но он ведь должен был провести за собой все суда. А эти дряхлые кораблики уж затонули бы точно.

Поэтому флотилия пережидала в проливе, пока разойдутся льды Карского моря.

— Зачем же они наш уголь себе перегружают? — волновался капитан Воронин.

— Угля хватит и вам, — ответили с ледокола.

Мы встали на якорь. Отто Юльевич, капитан и профессор Визе поплыли на ледокол. Это был настоящий ледокол. Не сравнить его было с нашим — с грузовым пароходом ледокольного типа.

Мы и сидели у него где-то под бортом.

У нас все были в пиджаках да в ватниках, в кепках и ушанках, а там люди расхаживали по палубе 80 в морской форме, с белыми воротничками и роскошных фуражках.

И свет на палубе у них горел яркий, хотя ночи были светлые. У нас так электричество пока не зажигали.

В прошлые века поморы называли Новую Землю — Матка, а пролив — Шар. Поэтому в переводе с поморского языка Маточкин Щар — пролив Новой Земли.

Русские люди стали плавать на Новую Землю и Шпицберген так давно, что имена первых мореходов никто не помнит.

Когда бы ни высаживались на эти берега рыбаки и охотники за морским зверем, они всегда находили там старые избы, построенные из прибитого волнами леса, большие деревянные кресты, следы еще более раннего посещения.

Если бы русские северные люди рассказывали о своих географических открытиях письменно, составляли бы карты — Великий северный морской путь был бы изучен раньше.

Отважные промышленники, новгородские ушкуйники-зверобои были неграмотны, хотя и умели ориентироваться по звездам. Открытия их редко передавались другим людям, чаще они хранились в тайне, а тайны умирали вместе с владельцами. И новые поколения снова, как впервые, пробивали себе пути на Грумант — так называли русские люди Шпицберген, на Новую Землю. Они дивились древним полуистлевшим избам на неведомых берегах, читали надписи на почерневших крестах.

В XVII веке северное мореплавание стало сокращаться. Появились новые пути в Сибирь «по суху», через Урал, а не через опасное Карское море. К тому же правительство стало посылать стражу, которая должна была собирать пошлину с торговых людей и промышленников. Эта стража так лихоимствовала, что и торговать и промышлять зверя становилось невыгодно.

Иногда географические открытия вовсе забывались. Например, на картах, изданных Петербургской академией наук в 1737 году, Новая Земля соединялась с материком и была обыкновенным полуостровом. Хотя береговые люди за семьсот лет раньше знали, что Новая Земля с материком никак не соединяется.

Первым человеком в России, который стал снаряжать экспедицию по Северному морскому пути в Индию, был Петр Первый. Это было в последние недели жизни Петра. Петр не успел ее снарядить.

Ломоносов всю жизнь мечтал о северной морской экспедиции. Гидрография, география северных морей были его любимыми науками».

1 октября 1763 года Михаил Васильевич Ломоносов вручил будущему царю, а в то время генерал-адмиралу русского флота, девятилетнему Павлу Петровичу, свой труд «Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию».

Записку Ломоносова изучили, и 25 мая 1764 года экспедиция начала снаряжаться. Во главе ее стал будущий знаменитый адмирал Василий Яковлевич Чичагов.

— так писал в те годы Ломоносов.