Инга много чего видела теперь, но никак не могла понять, откуда что взялось и как с такими умениями жить дальше.
В бассейн она больше не вернулась. Руководство испугалось последствий и в ультимативной форме попросило мать забрать дочь из группы.
Маленький провинциальный городок не мог похвастать наличием большого количества спортивных кружков, и Инга впервые оказалась предоставлена сама себе.
Мать начала прикладываться к бутылке, с каждым разом увеличивая дозы спиртного. Инга даже убегала из дома, не выдерживая ее запоев. Ведь в такие дни мать снова и снова обвиняла ее во всем, грозилась сдать в интернат.
– Из-за тебя моя жизнь пошла под откос! Разве я многого требовала? Просто быть хорошей дочерью и больше ничего. Неблагодарная дрянь!
Инга все ждала, что мать ее ударит, хотя и понимала, что такого не произойдет никогда. Просто знала и все. Она много чего теперь знала вот так – просто.
И видела многое, но по-прежнему ни с кем не делилась, даже с тетей Наташей, пусть та и была к ней очень добра.
Инга считала себя виновной в происходящем. Она пыталась разговаривать с матерью, неустанно просила у нее прощения, стоя на коленях. Бесполезно. Запои продолжались, перерывы между ними сокращались.
Инга наказывала себя, продолжая уже самостоятельно каждый месяц в один и тот же день ходить в парикмахерскую, где ее больше не пытались отговаривать. Она видела благодарность в мутных глазах матери, что приносило ей самой короткое облегчение, как необходимый глоток воздуха во время заплыва брассом.
Вся ее жизнь теперь была таким бесконечным заплывом, во время которого она еще и тащила на себе другого человека.
Инга почти перестала выходить из дома. Она стыдилась своего внешнего вида. Мать пропивала почти все, что удавалось заработать, денег едва хватало на еду и школьные принадлежности. Ни о каких обновках в одежде не могло быть и речи. Тетя Наташа пыталась помочь, но все, что могла, отдавать ей вещи сына.
– Милая, я бы с радостью, но вот, – протягивая очередной пакет, женщина будто извинялась перед ней, и вокруг головы соседки появлялось золотистое свечение. Такое Инга видела только в церкви на иконах.
Инга благодарила, а после засиживалась ночами, перешивая мужскую одежду, пытаясь придать ей хоть сколько-нибудь женственные черты. Шить она училась по старым журналам, не бог весть откуда взявшимся и пылящимся на антресолях. Память подбрасывала обрывки воспоминаний, там строгая, но чистая и опрятная мать хвастала перед подругами нарядами, а на все вопросы, где покупала, демонстрировала собственные руки.
Обидное слово «трансуха» Инга впервые услышала от Дениса. Им уже исполнилось по шестнадцать лет, и она украдкой засматривалась на возмужавшего соседа. Казалось, что еще вчера они были детьми. Когда успели повзрослеть и почему повзрослели так по-разному? Красавец Дениска и широкоплечая, неуклюжая Инга, донашивающая его же рубашки.
К тому времени внешность свою она возненавидела и считала отражение в зеркале уродливым. А оскорбительное «трансуха» распространилось в их дворе подобно вирусу гриппа, не пощадив ни стариков, ни детей.
Тетя Наташа пыталась приструнить сына, даже отправляла его на лето к бабушке в деревню, но зараза уже расползлась, захватив территорию, и вакцины от нее, похоже, не существовало.
Ситуация не изменилась, даже когда Инга, наплевав на установки и данные когда-то обещания, отрастила волосы. Роскошная грива свисала ниже лопаток, но из всех изменений было только то, что теперь о ней стали говорить «трансуха на парик накопила!»
После смерти матери Инга поняла, ее больше ничего не держало в городе, который так и не стал ей родным. Как шмотка с чужого плеча, он не подходил ей по размеру и фасону. Можно перелицевать, выстирать и отутюжить, но ничего не изменится.
У нее не хватало сил принять простую истину – не город плох, а она слишком хороша для него.
Инга никогда и никому не причиняла зла намеренно. Люди ненавидели ее, насмехались просто потому, что могли так делать. Она же, имея силу и способности, молча глотала обиды, терпеливо сносила оскорбления. И как только в груди начинало свербеть, собираясь в тугой узел, готовый развязаться и выпустить наружу карающую мощь, Инга принималась успокаивать себя, спешила вернуться домой, старалась укрыться от летящих в нее острыми стрелами слов.
Способ нашелся необычный. Когда сила требовала выхода, Инга зажигала свечу, садилась напротив и долго смотрела на огонь, представляя, как сгорает в нем весь негатив, посланный в ее сторону.
И это срабатывало.
Если не было свечи, использовалась зажигалка, копеечная пластиковая. На другие просто-напросто не хватало средств. Инга крутила шершавое колесико, ждала воспламенения искры, и ей сразу делалось легче. Зажигалки стали для нее чем-то вроде талисмана.
Из города она уехала за две недели до своего девятнадцатого дня рождения. Ей было важно встретить новый жизненный этап по-новому. Квартиру продала быстро, сильно потеряв в цене, но времени и желания ждать более выгодной сделки не имелось.
