– Кажется, году в девяноста пятом… Но я точно не знаю. Просто помню, что раньше они были лучшими друзьями. Олег у него всегда на языке был. Мы с Олегом то, мы с Олегом се. Даже я, живя в Казахстане, хорошо знал Арцыбашева заочно. А потом вдруг, как отрезало. Даже моя мама, помню, как-то его спросила: Гриш, а как твой друг Арцыбашев? Кредит-то отдал?
– Какой кредит?
– А он рассказывал, что Олег на стиральную машину денег занял. А там такие проценты оказались, чуть ли не тысяча в год! И короче, у него набежало. Гриша очень возмущался, говорил, что надо этих гадов приструнить. Но куда там. Там все по закону. Олега ведь никто не заставлял договор подписывать. А что там маленькими буквами написано, он и не прочитал. Помню, мама моя даже предложила Грише денег – он вроде пытался набрать для Олега. Но такую сумму не набрал – там было что-то несусветное. В общем, Гриша нам про этот кредит каждый приезд в красках рассказывал. А потом вдруг перестал. А нам уже интересно было: что там у Олега с кредитом? Гриша говорит: разрулилось. А как разрулилось-то? Он пожал плечами, мол, деталей не знаю… Уже двадцать лет прошло, а мне это все покоя не дает. Как это он мог не знать деталей? Если они лучшими друзьями были? Вот, кстати, дом Колчака!
Я вздрогнула.
Оказывается, это он продолжил экскурсию по Омску.
За забором, в старом яблоневом саду я увидела приземистый купеческий особняк с зеленым куполом.
– Точно, он же был «Правитель Омский»… – сказала я.
– Да, здесь был его штаб. Омск тогда был столицей Российского государства. Правда, меньше года. Вы об этом знали?
– Нет.
– Вот, теперь знайте! А сейчас здесь ЗАГС.
Мы прошли еще немного, миновали гостиницу «Турист», потом речной вокзал с синими палубами стекол и капитанским мостиком на верхушке. Я посмотрела на Иртыш и увидела, что справа в него вливаются багровые потоки. Словно кто-то льет краску, и она расходится по реке.
– Это Омка, – сказал Артем. – Омь, точнее. Она здесь впадает в Иртыш.
– Артем… У вас теперь есть мой телефон. Если что-то попадется о связи этих людей между собой или о каких-то историях девяностых, которые можно хоть как-то привязать к Фоменко, наберите меня, ладно?
– Ладно, – согласился он.
Мы постояли немного, понаблюдали за акварельными переливами воды: багровые потоки увлекало на середину реки, они ползли, как змеи, извиваясь и ныряя.
– Холодно, – стуча зубами, произнес Артем.
Я вдруг заметила, что он в одном свитере.
– Господи! Артем! Немедленно поезжайте домой. Вы мне очень помогли, спасибо вам. Здесь можно поймать такси?
– Да вон машина-то, – застенчиво сказал он.
Я увидела, как с площади речного вокзала выруливает к нам черный джип.
– Мы вас завезем и домой поедем… Слушайте… Если бы вы были мужик, мы бы баньку организовали… Но вам как-то неудобно предлагать… Но если вы хотите. Просто погреться… Короче…
Он покраснел.
А я засмеялась.
Самолет завтра – в 9 утра.
Свой последний вечер перед отъездом я решила провести за работой.
Так и хочется сказать: достала материалы, разложила на столе… Но сейчас все мои материалы уместились на листке с пятью фамилиями.
Впрочем, тут было уместно вспомнить Колю Мищенко: иногда мало информации – это не проблема, а преимущество.
Я посидела пару минут с закрытыми глазами.
Даже во двор залетал шум с перекрестка. Внизу под окнами шла вечерняя разгрузка в продуктовом магазине. Грузчики бросали коробки на транспортер, уходящий в подвал. Транспортер скрипел и выл, грузчики матерились. Поверх всех этих звуков, перекрывая их, шло из-под крыши громовое воркование голубей.
«Кто бы мог подумать, что воркование такое громкое?» – в темноте удивилась я. Мое удивление лишний раз доказывало, что мы не умеем слушать и не умеем смотреть так, как надо.
Наш хозяин любил говорить, что каждый взгляд должен быть первым. Потому что каждый миг – единственный.
Это он научил меня вслушиваться и всматриваться, ловя миги, которые не вернутся. Он, вообще, многое мне дал, любовь в том числе, но именно этот его подарок оказался самым ценным…
В моей темноте я увидела край его лица на подушке. Свет, горящий на изгибах ресниц, прозрачный ободок глаза. Если бы можно было вернуть прошлое, я бы остановила тот миг навсегда. Я бы в нем осталась, потому что теперь я знала: ничего лучше в моей жизни уже не будет…
Я открыла глаза и посмотрела на листок.
Прежде всего, мне бросилось в глаза, что четыре фамилии написаны одной ручкой – синей.
Но зачеркнуты синим только две первые.
Думаю, эта немудреная мозаика и окажется кодом ко всей истории исчезновения Гали Фоменко.
Эдакий Розеттский камень.
Как же мы его будем расшифровывать?
Я поразмышляла и решила начать, как Шампольон – с известного имени, пусть и не царского.
Некий Михаил Протасов, второй в списке…
Можно быть почти уверенной, что речь идет о том самом бывшем братке, о котором рассказывал Артем. Два года назад Мирзоев узнал о его убийстве и внес его имя в список. То есть он воспринял это убийство как «одно из».
Но его имя идет вторым.
