– Да, в Верх-Уймоне. Дом такой деревянный, двухэтажный, красивый. Он же там останавливался во время своей экспедиции… Значит, вы не из ежиков?
– Из кого?
– Вы простите, я так этих йогов называю. Которые на Рериха своего молятся. Я, вообще, не одобряю…
Он внимательно осмотрел меня в зеркальце заднего вида. Поразмышлял чуток.
– Музей старообрядчества там тоже есть, – сообщил как бы между прочим.
Я промолчала.
Его рассуждения были логичны. Всего несколько часов пути отделяли меня от главного поселения бухтарминских каменщиков.
Селиться в этих краях они начали в первой половине 18-ого века. Тогда старообрядцев обложили двойной податью, а заодно стали забирать на горные работы. Им это, понятно, не понравилось. Так что из Нижегородской губернии, Поволожья, Поморья, Новгорода и Перми потянулись сюда раскольники. Места эти никому не принадлежали. Граница между Россией и Китаем была плавающая, а климат здесь – хороший. Селились староверы по берегам реки Бухтармы, по химическим причинам имеющей воду молочного оттенка. Поэтому и стала эта нейтральная территория Беловодьем – символом свободы от загребущего государства российского.
Разумеется, масонами они не были. Каменщиками их назвали по другой причине. «Камень» – это старинное русское название гористой местности. То есть каменщики – это горцы. Да и то сказать: селились они на довольно большой высоте – около полутора тысяч метров.
При Екатерине Второй Россия-таки до них дотянулась, хотя и довольно небрежно. Каменщиков приняли в состав Империи в качестве инородцев. Впрочем, думаю, многие из них к тому моменту и выглядели не как русские. Если верить Черту, из-за нехватки женщин приходилось жениться на монголках и бурятках. Так, наверное, и появились в Солоновом узкоглазые предки Мирона.
– Зачем же вы туда едете? – не выдержал водитель.
Ах, дядя…
Часа в три мы проехали по улице Верх-Уймона, и действительно, миновали нарядный двухэтажный дом Рериха, на фоне которого фотографировалась делегация экзальтированных теток.
Еще час – и перед нами появилась ровная белая долина, слегка наклоненная в нашу сторону. По ней извилисто шла черная подтаявшая колея, а на горизонте горели шапки гор. В самом центре этой горной цепи я увидела зубец Белухи.
И увидела его именно с того ракурса, что и на фотографиях, скачанных Галей Фоменко.
– Вон Солоновое. Но дальше нет дороги, – стесняясь, сказал водитель и затормозил. – Я машину разобью. Простите.
– Вернусь через два часа. Никуда не уезжайте.
Я вышла из машины и пошла по талой колее мимо торчащих из снега зонтиков сухой травы. Впереди виднелось несколько деревянных домов с серыми дощатыми крышами. За поселением высились темно-зеленые ели и блестела молочная излучина реки.
Стояла оттепель, и снег чавкал под моими ногами. Мои нарядные угги со стразами сразу же промокли насквозь.
Наконец я подошла к домам. Селенье казалось вымершим, лишь старая больная лошадь подбирала губами рассыпавшееся вдоль колеи сено. Пахло навозом, вдалеке гоготали гуси.
Затем из-за высоких крытых ворот высунулся белобрысый мальчишка лет шести. Посмотрел на меня и спрятался обратно.
Я упрямо стояла посреди дороги, открытая всем взглядам. Я широко расставила ноги, положила руки в карманы и смотрела в одну точку, изо всех сил делая вид, что не уйду отсюда никогда.
Что так и буду стоять, пока не добьюсь своего.
Ворота распахнулись шире. На улицу вышла пожилая женщина с ярко-голубыми глазами и монгольскими скулами. Она была в красном шерстяном платке с розами и сером ватнике.
– Тебе чего, дочка? Кого-то ищешь? – с окающим акцентом спросила она.
– Я ищу Мирона Нагибина, – ответила я.
– Так его нет. Он уехал.
– Он вернулся из Москвы, – сказала я. – Я знаю.
Она помолчала, теребя уголок платка.
– Натворил Митька делов… Ага?
Она это даже не спросила, а, скорее, сообщила.
– Мне нужно поговорить, – с отчаяньем повторила я. – Я приехала из Москвы. Специально!
– Ну, поговорим. – согласилась она. – Но в дом не зову. Нельзя мне. Пойдем на завалинке сядем.
Мы подошли к дому и сели на дощатую приступку под окном. Краем глаза я увидела, что за стеклом шевелится голубая занавеска и за нами из дома наблюдает белобрысый мальчишка.
– Нет Мирона, – сказала женщина. – Уехал в Красноярск. К братьям в скит. Там останется, в миру больше не хочет.
– Что-то случилось в Москве, да?
Она вздохнула.
– Ну так что… Известное дело… Митька – чудище, осташ… Рыбак он черный…
– Почему? Почему он чудище?
– Бесы его с толку сбили. Давно ишшо. – она быстро перекрестилась. – Зря его Мирон к Марте отправил – к самым бесам в логово. Отродье любушкино, все его беды от прелюбодеяния…
– У Мити?
– Да какого Мити! У Мирона. Бабка его была из Любушкиных. Не мог он женскому соблазну противиться. С Мартой этой на старости лет связался. А потом и Митьку к ней отправил – пусть, говорит, погостит. Марта, говорит, ему, как мать. А там же бесы рядом! Эти, с напланетянами. Они ему и напели в уши.
– А раньше он не таким был?
Она подумала немного, вздохнула.
