Господи Боже! Эти забитые мертвечиной, черные ямы, полные распиленных, обглоданных костей и вскрытых черепов! Эти кошмарные колодцы, сквозь сотни нечестивых лет заполнявшиеся костями питекантропов, кельтов, римлян, англичан! Некоторые были переполнены, и никто не смог бы сказать, как глубоко они простираются. У других даже в свете фонаря не было видно дна, и казалось, что их населяют незримые твари. Что же случилось со злополучными крысами, попавшими в эти ловушки на своем мрачном пути через этот леденящий кровь Тартар?
Я оступился, оказавшись в опасной близости от разверстого черного зева, и застыл, сраженный страхом. Должно быть, я простоял так какое-то время, так как не видел никого, кроме толстячка Норриса. А затем из чернильного, невообразимо далекого мрака донесся знакомый мне шум, и мой старый кот, словно крылатый египетский бог, бросился в бесконечную, необозримую бездну. И я не отставал, лишенный всяких сомнений. То слышался жуткий топот дьявольских крыс, всегда следовавших кошмарному зову, что привели бы меня в ощерившиеся ухмылкой бездны в центре земли, где Ньярлатотеп, безумный безликий бог, слепо воет во тьме под звуки флейт в руках двух флейтистов, бесформенных и безмозглых.
Фонарь мой погас, но я бежал, не останавливаясь. Я слышал голоса, завывания, эхо, но надо всем этим плыл этот нечестивый, еле слышный крысиный топот, звучавший все громче и громче, подобный раздутому, окоченевшему трупу, медленно плывущему в маслянистых водах реки, что течет под бесконечными ониксовыми мостами навстречу черному морю скверны.
Что-то пухлое, мягкое врезалось в меня. Должно быть, это крысы: тягучая, студенистая, прожорливая армия, пожиравшая живое и мертвое… Почему бы крысам не сожрать де ла Поэра, ведь де ла Поэр пожирает то, что есть нельзя? Война поглотила моего мальчика, черт бы их всех побрал, и янки подожгли Карфакс и поглотили его и дедушку Делапора вместе с конвертом… Нет, нет, говорю я вам, я не тот дьявольский пастух в сумеречном гроте! Не лицо Эдварда Норриса было у той рыхлой, ноздреватой твари! Кто сказал, что я де ла Поэр? Он выжил, а мой мальчик умер! Будет ли Норрис владеть землями де ла Поэра? Это вуду, говорю я тебе… пятнистый змей… Будь ты проклят, Торнтон, уж я научу тебя не падать в обморок при виде деяний моего семейства! Господня кровь, ты, свинья, да познаешь вкус… да будешь трудиться для меня, как… Великая Мать! Великая Мать!.. Аттис… Бог в облике и лице твоем… и смертное горе постигнет тебя! Да поразят тебя горе и бедствия отныне и навек! Унгл унгл… ррлх… ххх…
Говорят, то были слова, что срывались с моих губ, когда меня обнаружили во тьме три часа спустя, сидевшим на корточках возле пухлого, наполовину съеденного тела капитана Норриса, а рядом бесновался мой кот, пытаясь вцепиться мне в глотку. Теперь Эксхемская обитель взорвана, моего Уголька забрали, а меня заперли в лондонском сумасшедшем доме в Хэнуэлле, испуганно перешептываясь о моем наследии и постигшей меня участи. Торнтон в соседней палате, но мне не дают поговорить с ним. Все факты, касающиеся приората, стараются скрыть. Едва лишь я упоминаю несчастного Норриса, на меня сыплются обвинения в чудовищном убийстве, но они должны понять, что я его не совершал. Они должны понять, что это сделали крысы, этот катящийся, беспокойный поток, лишивший меня сна, дьявольские твари, что бегают под обивкой в стенах моей комнаты, манят меня в кошмарные, неизведанные глубины, крысы, которых никто никогда не услышит, крысы, крысы в стенах.
Одна тайна притягивает к себе множество других тайн. С тех пор как мое имя стало широко известно из-за совершенных мною необъяснимых чудес, я узнал множество странных историй, которые люди рассказывали мне, считая их как-то связанными с моими интересами и делами. Некоторые были банальны и не имели ко мне отношения, другие весьма драматичны и захватывающи, третьи таинственны и страшны, четвертые подвигали меня на серьезные занятия наукой и историей. О многих я уже рассказывал и буду рассказывать без всякой опаски, но одну я вспоминаю с большой неохотой, и если делаю это сейчас, то после настойчивых уговоров редакторов журнала, которые кое-что слышали о ней от членов моей семьи.
То, что я до сих пор хранил в тайне, имеет отношение к моей неделовой поездке в Египет четырнадцать лет назад, а молчал я об этом по нескольким причинам. Во-первых, ни к чему мне было делать достоянием туристов, мириадными толпами осаждающих пирамиды, несомненно реальные факты, тщательно скрываемые властями Каира, которым они так или иначе не могут не быть известны. Во-вторых, мне не хотелось рассказывать о событии, большую роль в котором, возможно, сыграло мое собственное воображение. Того, что я видел… или думал, что вижу… на самом деле не было. Скорее всего, это результат моих занятий египтологией и навеянных ими размышлений, к которым меня не могла не подталкивать тамошняя обстановка. Мое воображение, подогретое реальным и ужасным событием, несомненно, стало причиной кошмара, случившегося в ту давнюю ночь.
