Как я уже говорил, приложенные к барельефу газетные вырезки сообщали о многочисленных случаях паники, умопомешательств и эксцентричного поведения людей все в тот же указанный выше период времени. Очевидно, профессор Энджел воспользовался услугами какого-то пресс-бюро, ибо число вырезок было невероятно, а источники их разбросаны по всему свету. Сообщалось, например, о самоубийстве, которое совершил некий лондонец — посреди ночи он вдруг соскочил с постели и с ужасающим криком выбросился в окно. Цитировалось сбивчивое, маловразумительное письмо, отправленное редактору одной из южноафриканских газет каким-то фанатиком, который, проанализировав свои сны, пророчил человечеству ужасное будущее. Из Калифорнии извещали о раздаче членам одной из теософских колоний белых одежд для некоего «славного свершения», которое, впрочем, так и не состоялось; заметка из Индии сдержанно повествовала о серьезном беспокойстве среди туземцев, начавшемся в конце марта. Умножились оргии вуду на Гаити, а из африканских аванпостов цивилизации доносились вести о зловещем ропоте среди чернокожих. Американская администрация на Филиппинах отметила в этот же период беспокойное брожение среди некоторых племен. В ночь с 22-го на 23-е марта нью-йоркские полицейские были окружены толпами истерически взвинченных левантинцев[1]. Весь запад Ирландии исполнился дикими слухами, а художник-фантаст Ардуа-Бонно выставил на весеннем парижском салоне 1926 года богомерзкое полотно «Ландшафт сновидений». А случаи волнений в психиатрических больницах были настолько многочисленными, что, пожалуй, только чудо не позволило медицинской братии заметить это странное совпадение и вывести из него какое-либо мистическое заключение. Эта зловещая кипа вырезок служила беспристрастным и неоспоримым свидетельством, и сегодня я едва ли смогу чем-либо оправдать свой бесстрастный рационализм, побудивший меня равнодушно отложить в сторону пожелтевшие газетные листки. Правда, в то время во мне еще жило убеждение, что юный Уилкокс всего лишь оперировал некими фактами, вытянутыми из профессора Энджела во время их первой встречи.
Эти самые факты, благодаря которым барельеф и сновидения молодого скульптора приобрели такое огромное значение для моего деда, составляют содержание второй половины его объемистой рукописи. В разговоре с Уилкоксом профессор Энджел, как я понимаю, живо припомнил, что однажды ему уже доводилось видеть изображение этого адского чудовища, равно как и изучать неведомые иероглифы. И, уж конечно, он вспомнил зловещее звукосочетание «ктулху». Все это неожиданным и весьма тревожащим образом связалось у него в голове, а потому нет ничего удивительного в том, что он весьма бесцеремонно потребовал от молодого скульптора представить ему всю полноту картины.
Более ранние переживания моего деда, связанные с этой историей, восходят к 1908 году — к семнадцатилетней давности собранию Американского Археологического общества, состоявшемуся в Сан-Луи. Профессор Энджел, как и приличествовало столь крупному авторитету, обладающему выдающимися научными достижениями, должен был принять самое активное участие во всех дискуссиях. По этой же причине он оказался одним из первых, к кому обратились почтенные, но не являющиеся членами Общества участники собрания, которые воспользовались благоприятным случаем, чтобы получить наиболее компетентные ответы на возникшие у них вопросы и тем самым добиться профессионального разрешения своих проблем.
