Господин Розенберг притягивал к себе ее худенькое тело, прижимался головой к ее лицу, и Элизе иногда казалось, что он плакал, зарывшись в ее волосы.
Тот факт, что теперь по утрам Элиза выходила из супружеской спальни и пыталась незаметно проскользнуть в свою каморку под крышей. Юлия приняла с тихой улыбкой. Словно оживленная этим событием и наполненная до краев предположениями, которые она могла лишь обдумывать про себя, но не смела произнести вслух, она выполняла свою работу по дому. Шаги Элизы с каждым днем становились всё быстрее и громче, она уже взбегала по лестнице к чердаку, перемахивая через две ступеньки, распахивала в доме все окна, следя за тем, чтобы ветер продувал комнаты.
Утром накануне возвращения Марии господин Розенберг проснулся рано, рядом спала Элиза: она лежала на боку, повернувшись к нему спиной. Он смотрел на ее выступающие лопатки и думал обо всех руках, которые еще будут дотрагиваться до ее спины, о руках, которые будут моложе его собственных. И хотя она лежала рядом, он уже не сомневался в мимолетности ее присутствия здесь. После того как она заговорила, время в ней больше не стояло на месте. Он посмотрел на свое тело, которое рядом с ней казалось еще старше, и резко поднялся с кровати, охваченный глухим беспокойством.
Георг и Мария Розенберг приехали на Золотой холм в один и тот же день. Юлия с утра возилась на кухне и готовила ужин. После полудня Георг распахнул дверь, поставил чемодан посреди гостиной и бросил сумки на диван. Юлия вышла из кухни, порывисто обняла его и принялась ходить за ним по пятам, осыпая его пустяковыми вопросами, на которые лишь изредка получала скудные ответы.
Господин Розенберг со всех сторон внимательно рассматривал своего сына, стоявшего в гостиной в джинсах и высоких сапогах. «Мы тебе писали об Элизе», – сказал господин Розенберг, когда Элиза с любопытством стала спускаться по лестнице. «Твоя сводная сестра», – произнес он, указывая на нее, будто объявляя о сюрпризе, специально заготовленном к возвращению сына. Последнее слово утонуло в обжигающем смехе Георга, и, когда в знак приветствия он обнял Элизу, ей показалось, что это слово, вспыхнув между ними, сразу погасло.
Когда Мария спустилась к ужину, они втроем уже сидели за столом, а Юлия вносила дымящиеся тарелки. Мария приехала на Золотой холм только к вечеру и сразу же исчезла в ванной комнате. Георг вскочил со стула и низко склонился перед ней, как перед Ее королевским величеством, так, что все засмеялись, а Юлия в шутку даже постучала ложечкой по бокалу с вином. На Марии был элегантный черный костюм, в вырезе Георг заметил выступавшие ключицы, с едва заметной тенью под ними. В присутствии Марии все казались одетыми неподходяще и простовато.
Голоса за столом уже перекрывали друг друга, когда господин Розенберг встал и громко объявил, что необходимо отметить не только возвращение Георга, но и потрясающие успехи Элизы, в связи с которыми их занятия завершаются.
– Должно быть, тебе это нелегко далось – так долго молчать, – сказала Мария, подмигивая Элизе.
Все подняли бокалы. Георг сидел рядом с Элизой и чокнулся с ней. Когда господин Розенберг поинтересовался у сына о его жизни за границей, тот, бурно жестикулируя, начал подробно рассказывать, заговорив на языке, которого никто не понимал. Потом, когда за окнами стало смеркаться, он заявил, что собирается съездить в город к одному человеку. Георг отрезал на кухне для друга, Кинг Зора, большой кусок жаркого из баранины и уложил его к себе в сумку. Он вскочил на мотоцикл, стоявший перед домом, и уехал. На Золотом холме у Георга не было друзей. Он презирал сверстников с холма, ему казалось, у них возле рта пролегла какая-то мягкая складка, и Георг часами простаивал перед зеркалом, корча гримасы и тренируя мышцы лица, чтобы и у него не появилось такое же предательское выражение мягкости.
Сейчас он посмеивался в шлем, маневрируя среди сигналящих машин, которые застряли в пробке на шоссе, ведущем из города.
С тех пор как Мария вернулась домой и снова заняла свои комнаты, господин Розенберг начал избегать Элизу. Он стал говорить с ней как с маленьким ребенком, а на лице у него застыло выражение, не терпящее пререканий.
Юлия, заметив решительную позицию господина Розенберга по отношению к Элизе, в свою очередь тоже отвернулась от нее. Когда однажды Элиза захотела открыть окно в гостиной, Юлия пришла и, сердито размахивая тряпкой, резко сказала: «Иди к себе на чердак и открывай окна там», – словно Элиза уже давно ей докучала.
