В 1892 году между хошканскими вооруженными курдами и армянами произошла стычка. Побоище длилось несколько недель, а разгорелся весь сыр-бор из-за семи украденных ложек. В конце концов шеникцам удалось прогнать из своих гор хошканских курдов и отобрать у них украденные ложки.
Дядюшка Макар сказал, что сам он участвовал в этом сражении, дрался на стороне шеникцев и на спине у него до сих пор еще видны два рубца — память о тех горячих денечках.
— С того дня я не расставался с ружьем, — добавил старик.
Коп был одним из семи сел округа Арджнац и принадлежал Халилу-аге.
Староста этого села вместе со старостой Дхол-Таха, находившимся у него в гостях, сидели возле очага и курили трубки. О случившемся они еще ничего не знали.
После обычных приветствий Андраник обратился к копскому старосте:
— Что нового на свете, отец?
— Мы-то в доме сидим, а вы с улицы, новости с вами должны быть, — сказал староста. — Говорят, из Муша войско идет, чтобы расправиться с домом Шеко.
— Мы тоже слышали, но так ли это?
— Наш хозяин сейчас в Муше. Он получил три тыщи человек войска, да шестьсот всадников, да пушку, чтобы идти против Шеко. А вы зачем сюда пожаловали? Коп ведь Халила село.
— Ваш Халил сам нас пригласил сюда.
— Для чего это?
— На свидание.
— Наш Халил-ага? — вытаращил глаза староста Копа.
— Именно так.
— Наш Халил-ага получил из Полиса приказ снести тебе голову. После смерти Сероба с тобой расправиться не так уж и трудно. О свидании не может быть речи, неправда это. — Староста замолчал, нахмурился, постукивает ногой по ножке стула.
— Желаешь видеть своего хозяина? — спрашивает Андраник.
— Хозяина? Как это?
— Если желаешь, можешь увидеть.
Староста Копа, смущенный невозмутимым выражением лица Андраника, растерянно переводил глаза с одного на другого.
— А что, староста, может, Халил-ага в Копе? — спросил староста Дхол-Таха.
— Да что ты! Ежели бы ага был в Копе, все село бы знало об этом.
— А ведь он здесь, — сказал Геворг Чауш и, взяв у меня мешок, вытряхнул его содержимое на землю. — Вот ваш хозяин!
Староста Дхол-Таха скосил глаза и увидел голову Халила с вывалившимся языком. Староста Копа вытянулся, чтобы еще раз убедиться, что перед ним голова его хозяина. Вдруг он ударил себя трубкой по голове и вскричал!
— Лучше б ты… наелся!
Я подхватил свою ношу, и мы покинули дом старосты. Мы отошли на порядочное расстояние и вдруг видим — какой-то курд бежит с горы, оглашая окрестности криками:
— Радуйтесь, люди! Радуйтесь, армяне и курды Шеко! Фидаи убили Халила-агу. В брнашенской теснине перестрелка была! Дым в небо ударил! Порохом до сих пор пахнет!
— Ты сам своими глазами видел, что убили? — К нему бежал другой курд со стороны Семи Ложек.
— Видел, видел! Сам видел, как собака слизывала с земли кровь Халила! Черное горе опустилось на дом Халила и его жену.
— Ежели жена Халила в горе, пускай выходит замуж за меня! Уж я ее утешу, — отозвался второй курд и по сочной луговой траве Мркемузана побежал к Шенику сообщить дальше радостную весть.
Вскоре сотни курдов из рода Шеко с радостными воплями вышли встречать нас. Все в ярких красочных одеждах, повязавшись цветными платками поверх шерстяных черно-белых колозов[19], некоторые вооружены, но больше — без оружия.
Впереди на коне ехал старейшина рода Шеко в окружении своих приближенных. По его знаку все спешились и, приложив руки к груди, низко поклонились Геворгу Чаушу и Шапинанду.
— Хуашбе Андраник-паша! Хуашбе Геворг Чауш! — воскликнули они в один голос и, трижды повторив приветствие, выразили нам свою благодарность за то, что видят своего заклятого врага поверженным.
И слух такой разнесся, что на шее у Андраника висит талисман Бшаре Халила и теперь его ни одна пуля не возьмет. Рассказывали о подробностях, кто именно отсек голову балакскому разбойнику. Некоторые говорили, что сам Шапинанд сделал это, иные утверждали, что Геворг Чауш. «С первого же удара кинжал по самую рукоять вошел в него…» Многие уже выдавали себя за очевидцев свершившегося. Из уст в уста передавались имена Спаханаца Макара и Гале, невероятная храбрость приписывалась марникскому Похэ, который одним тумаком заставил неосторожного старосту заткнуться и повернуть обратно, а сам повел врагов на засаду гайдуков.
Какая-то, скажем прямо — малая, доля этого восхищения досталась и мне — люди удивленно смотрели на мое юношеское дерзкое лицо, выискивая на нем следы героизма. О, если б они знали, что голова Халила в это время находилась у меня в руках, в мешке из-под боярышника!
И вдруг вся толпа запела песню, сложенную в честь армян-фидаи. «О сасунское синее небо, увижу ли я тебя когда-нибудь еще, услышу ли я эту песню в своей жизни еще раз?»
Андраник, Геворг Чауш, дядюшка Макар, Гале и марникский Похэ с детской беспечностью смотрели на толпу, словно песня эта не о них была сложена. Они стояли в старой потрепанной одежде, до того изношенной, что местами сквозь лохмотья проглядывало тело. И трудно было поверить, что хвалебная песнь славит дела этих оборвышей.
