Нет, не Мунни… На своей кровати рывком приподнимается отец. Он долго лежал, глядел в темноту, незаметно задремал и вдруг проснулся. А когда нарушается первый сон, то чувствуешь себя так, словно нечаянно оступился на лестнице. Будто что-то вдруг обрывается в груди, и рука сразу тянется к тумбочке у изголовья. На тумбочке, на радиоприемнике, под кроватью — всюду в строгом порядке стоят пузырьки с лекарствами: это перед сном, это после сна, это перед едой и так далее. Пузырьки похожи на шахматные фигуры. Не одно, так другое лекарство непременно пойдет на пользу. Если не сегодня, то завтра. Не завтра, то в какой-нибудь из будущих дней…
Будущие дни… Отец ощупью включает настольную лампу. В комнате нет никого. Только у окна какой-то шорох. А, это ветер шевелит занавеску, и она задевает за кувшин с водой. Шорох этот перетирает тишину, которая накапливается в промежутках между хриплыми дыханиями. Сейчас он один, его никто не видит. Он осторожно подходит к шкафу. Нагибается к нижнему ящику. Вот он, его дневник. Старая, пожелтевшая конторская книга. Он купил ее десять лет назад, когда вышел в отставку. Пальцы перелистывают страницу за страницей. Когда он вышел в отставку, Нанхе был уже бакалавром (в этом дневнике велся учет всем событиям). Посчастливилось бы ему сразу найти службу, то за эти годы… Да, если здраво взглянуть, то Нанхе на других не похож… Взгляд останавливается на двух раскрытых страницах. Здесь все даты. Дни рождения Нитина, Нанхе и Мунни. День, когда он вышел в отставку. День, когда куплен дом. Служба Нитина. В каком году и по какому разряду Нанхе получил степень бакалавра. (Между страницами дневника и сейчас лежит вырезка из газеты, где напечатаны результаты экзаменов и карандашом подчеркнуто имя Нанхе.)
На глаза попадается еще одно число… Шестнадцатое июля… Люси, которую два месяца назад привез Нанхе в корзинке своего велосипеда, сегодня вечером заболела. У нее рвота. Судороги. По всему видно, что до утра она вряд ли доживет.
Только всего и записано. Он кладет в рот снотворные таблетки, запивает водой. Откуда им знать, что, перед тем как заснешь, в голове надоедливой мухой жужжит одна и та же мысль? Откуда им знать про нестерпимую боль? Он чувствует легкий толчок, словно кто-то шепчет ему на ухо: «Не доживет…»
А как удается выжить человеку?
Отец поднимает руку, чтобы отогнать надоедливую муху… Поднятая рука застывает в воздухе… Трясущаяся старческая рука… Доносящийся сверху, с крыши, стон как будто издает не Люси, а…
И глаза закрываются в ожидании нового стона…
Июльская ночь. Соседская крыша, за ней другая, третья… Над крышами, над городом — ветер. Сонные звуки песнопений. Аккорды фисгармонии между ними. Чей-то приглушенный мелодичный голос… Нитин усилием стряхивает с себя дремоту. Этот голос не похож на остальные. В нем чувствуется напряжение и робость. Он едва слышен, когда фисгармония играет громче. Но если прислушаться внимательно, то оказывается, что голос не пропадает совсем, а трепещет, словно бабочка, прижатая камешком. Он летит до самого края города, где возвышается древняя стена, где скользят тени парящих в небе ястребов, и колышет травинки, касаясь их поочередно одну за другой. Тридцать пять травинок… Тридцать пять лет… Это вся его жизнь, которая прошла на краю города под сенью стены, возведенной могольским падишахом. Здесь же, на этом самом месте, возле той же стены, живет и Мунни, и когда она засыпает, Люси все ходит вокруг ее кровати, словно охраняет ее сон…
Мунни чувствует, как возле ее груди стучит сердце Люси: тук-тук-тук. И Мунни охватывает странное волнение. Язык Люси, похожий на красный лист бетеля, вывалился из пасти на сторону, и с него стекают капельки слюны — то на рубашку Мунни, то на голый пол.
Над крышей проносится ветер. Он подхватывает и уносит с собой все вздохи: и Нитина, и матери. А его, Нанхе?
Нанхе снова плотнее закутывается простыней. Ступни все так же торчат в изножье кровати. Неприятно видеть себя завернутым в белую простыню… Задержать дыхание… Вот так в один прекрасный день…
И тогда раздается визг. Он начинается с душераздирающего вскрика, жгучая боль нарастает, вскрик захлебывается, превращается в стон, сменяется судорожным всхлипыванием, и наконец всхлипывание переходит в вопль отчаяния… (Какое пространное описание короткого визга!)
Матери не спится. Она встает, подходит к дочери. Мунни лежит, прижав Люси к груди, и смотрит в небо широко раскрытыми глазами. Мунни старается не шевелиться. При каждом ее движении Люси судорожно корчится, у нее вырывается сдавленный стон. Кто знает, что у нее болит? Отчего все ее тело терзает невыносимая боль? («И что это такое — невыносимая боль?» — думает Мунни.)
— Послушай, Мунни! Ну зачем так убиваться? Разве ей легче будет оттого, что ты держишь ее на руках?
Мать говорит, Мунни слушает… Снова визг. Он уже не кажется таким страшным. Гораздо страшнее эта зыбкая, дрожащая, какая-то испуганная тишина между двумя взвизгиваниями.
