— А мы хотели вот что сказать, — на бенгальский манер коверкая хинди, заговорил выступивший вперед господин Чаудхри. — На прошлый воскресенье мы все, полный семья, ходил в кино, утром который сеанс был. Пришел домой, жена смотрел: сари нет. Сутра висел, а теперь нет. Кувшин еще железный был. Негодяй мальшик и тот кувшин уворовал…
Среди обитателей нашего квартала преобладают состоятельные чиновники, хотя и не очень высокого ранга. Это даже не квартал, а, скорее, небольшая улица, по обе стороны которой стоит десятка три жилых домов, на одну семью каждый. Было утро, около половины десятого. Покрытое облаками печальное небо низко нависло над землей. Высаженные вдоль улицы эвкалипты стояли недвижно, их узкие листочки, казалось, замерли. Так сумрачно и тихо обычно бывает ранним утром, но сейчас нашему брату чиновнику пора было отправляться на службу. Однако каждый из тех, кто в этот час стоял на улице, хотел во всеуслышание излить давно копившееся раздражение. Все были убеждены, что в участившихся за последнее время случаях воровства замешан не кто иной, как этот самый мальчишка.
— Надо что-то предпринять, — заявил Барман. — А не то он совсем обнаглеет.
— В полицию следует сообщить, — предложил кто-то. — Испробует на своей шкуре, что значит дубинка, сразу образумится.
— Это не поможет, — раздался голос из толпы. — Он уже раза три в полицию попадал, а толку никакого. Да и что может сделать полиция-то? Поругают — да отпустят. Он ведь несовершеннолетний.
— На него только одним средством воздействовать можно. Вот мистер Трипатхи хорошо показал, как этих подонков учить следует.
— Я знаю, как поступить, — громко заговорил господин Бхатт из рыбного департамента.
Все обернулись к нему. Бхатт, одутловатый и нескладный, сам очень напоминал рыбу калонч. Ходил он вразвалку, словно утка. В глазах у него светилась холодная расчетливость опытного взяточника. Он продолжал:
— Надо срубить сук, на котором угнездился стервятник. Разве мы не в состоянии добиться, чтобы власти снесли хибару, где живет этот парень? Я со своей стороны уже говорил с кем надо и в жилищной корпорации, и в департаменте общественных работ. Если теперь мы напишем совместное заявление, то эту хибару снесут в два счета.
Мнения по поводу этого предложения разделились. Начались пререкания. Не достигнув согласия, люди стали расходиться по домам. Всем надо было отправляться на службу.
— Пойдем! — позвал я Трипатхи и положил руку ему на плечо. Меня неприятно задела внезапно мелькнувшая мысль, что Трипатхи как будто избегает говорить со мной. Вероятно, ему не понравилось мое вмешательство.
— Куда?
— Ко мне. Позвоним хотя бы в полицию!
Я произнес это самым дружеским тоном, на какой был способен.
— Ты хорошо сделал, что удержал меня!
Прежде чем Трипатхи произнес эти слова, времени прошло немало. Мы молча пришли ко мне, сели в гостиной. Нам подали чай. Потом мы так же молча закурили. Телефон был рядом, но ни один из нас не заговорил о том, чтобы звонить в полицию.
— Я никогда не видел тебя в такой ярости, — сказал я.
— Да, во мне все кипело. Я бы, наверно, так и бил его, если бы ты не вмешался.
— Били его зверски. Я подумал: если парня ненароком забьют до смерти, то беды не оберешься. Ты здесь человек новый. Здешней публики не знаешь. Сколько там было зевак, и как они науськивали тебя на этого мальчонку! А как ты думаешь, стали бы они тебя защищать, если бы, не дай бог, что случилось?..
— Я понимаю, — растерянно сказал Трипатхи. — Да только у меня свой резон был. Ты сам, дружище, подумай! Если он в таком возрасте ворует, то какой законченный негодяй вырастет из него потом! Он, видишь ли, помыться захотел! Да если ему надо было мыться, пусть бы у себя дома мылся! Зачем он полез через стену в пустой дом?
— Ну что ж, позвоним в полицию?
— Сейчас позвоним. Только, по правде говоря, полиция ничего не сможет сделать. Самое большее — дадут пару раз по морде, а потом отпустят… Хорошенькая ситуация!.. Под действие закона он не подпадает, потому что несовершеннолетний. Мы тоже ничего сделать с ним не можем: он еще ребенок, к тому же из бедной семьи… А где та хибара, в которой он живет?
— В переулке, за нашим домом. Мать парнишки работает у господина Сиддики, члена Законодательной ассамблеи. Она вдова. Кроме этого мальчишки, у нее еще двое малолетних детей. Муж ее служил посыльным в Законодательной ассамблее. А потом внезапно умер. Куда было деваться несчастной женщине с малыми детьми? Вот господин Сиддики и сжалился над ней — взял к себе в прислуги. Вероятно, с его разрешения она и лачугу здесь построила, возле его дома.
— Тогда давай позовем эту женщину и скажем, чтобы она приструнила сына! — предложил Трипатхи.
Стараясь скрыть свое замешательство, он достал новую сигарету и закурил. Я отвел взгляд. Разлинованное оконной решеткой небо было по-прежнему пасмурным, но листья на деревьях начинали шелестеть от легкого дуновения ветра.
В комнату вошла маленькая дочурка Трипатхи. Ее послала мать спросить, собирается ли он сегодня идти на службу.
