– Вы меня не поняли, Анастасия, – усмехнувшись, отвечает Горацио. – Я не сутенер. Я – демиург. Творец видимого и невидимого. Насчет родственников не беспокойтесь – вас тут же забудут, словно вы и не существовали здесь, в этом измерении. Зато там, куда я вас отошлю, вы раскроетесь так, что вас будут помнить вечность. О вас будут слагать легенды – все задатки для этого имеются. Ну же, Анастасия, решайтесь. Решайтесь же!
А что, собственно, я теряю? Житуху в общаге? В общаге, где сопливые студенты по утрам роняют слюни, каждый раз после того, как я, помятая и не выспавшаяся, выплываю, почесывая зад, из своей конуры… то есть комнаты. Где такие как Антоха врут и изворачиваются, лишь бы не смотреть в глаза. А плевать! Пошло оно всё к черту!
– Давай! – решаюсь я. – Колдуй, мать твою! Посмотрим, какой ты там демиург, друг Горацио!
– Вот и хорошо, Анастасия Романовна. Уверяю вас, вы не пожалеете.
Горацио указывает на собачью морду, венчающую трость, щелкает пальцем и…
__________
…и мы начинаем долгий, тернистый и очень увлекательный путь, друзья! Который обязательно будет пройден до конца.
Буду рад любой поддержке. Приятного чтения!
__________
[1] Название 8 главы части II «Молота ведьм» ("Malleus Maleficarum") Якова Шпренглера и Генриха Крамера, средневекового трактата по демонологии и способах обезвреживания ведьм.
[2] Перси Биши Шелли, поэма «Атласская волшебница», стих 5, слегка измененный мною перевод Веры Меркурьевой.
[3] Английский поэт Перси Биши Шелли и моряк Эдвард Уильямс 8 июня 1822 года утонули в лодке близ итальянского города Ливорно.
[4] Имеется в виду полный перевод на русский язык, выполненный А. Рене.
[5] Сергей Сергеевич Хоружий (1941 – 2020) – переводчик романа Джеймса Джойса «Улисс».
Открываю глаза и обнаруживаю себя в клетке, запертой на большущий замок. Клетку тянет парочка ленивых мулов. Вокруг клетки важно вышагивают стражники с алебардами, какие-то вельможи в пышных бархатных беретах, украшенных пером не иначе как жар-птицы, судьи в мантиях и священнослужители в громоздких тиарах и волочащихся по земле одеяниях. Старинный город, дома все неказистые, пришибленные что ли. Черепичные крыши, стоки, переполненные гниющим мусором, пестрая толпа, взирающая на меня так, словно я настоящее исчадие ада, мухи, мошкара, духота. Только одно здание выделяется: то, что позади. Ратуша, полагаю я, глядя на развевающиеся на фасаде полотнища с типично средневековой геральдикой.
В клетке, кроме меня, сидят четыре бабы разного возраста. В мятых грязных платьях, руки – в кандалах. Да и сами бабы далеко не первой свежести, если не сказать большего. Вонь стоит такая, что меня чуть не тошнит.
Оглядываю себя – тоже самое: кандалы, измочаленное платье, всё такое. Такая же чувырла, и ссаньем от собственного шмотья потягивает.
Приехали! Вот и верь мужикам! Это и есть тот сверкающий мир, где я, черт побери, Мерилин Монро? Закинул, гад, и не куда-нибудь, а прямиком в страдающее средневековье! Ну, демиург Горацио, ну, сукин сын, я до тебя доберусь!
– Очнулась? – шипит мне в ухо беззубая узколобая карга справа. – Ведьма!
И эта туда же.
– Из-за тебя нас сожгут! – поддакивает такая же уродина напротив, только с красной рожей. Алкашка, точно.
Так, погодите. Сожгут?
– Слыхали ее ведьмовские причитания? – продолжает карга, обдавая меня смрадным запахом изо рта. – «Колдуй, демон, колдуй! Залезь на меня, влезь в меня!»
– «Я буду сосать твой жердь, о безглазый»! – угодливо цитирует алкашка.
Это я в бессознанке такое несла? Надо же…
– Вот-вот! Мы всё слышали! Из-за тебя, паскуда эдакая, нас везут на плаху! Если бы не твои шабашьи заклинания, бурмистр, глядишь и помиловал бы.
– Может, просто изгнали бы, – вторит алкашка. – Побили бы плетьми и выгнали из Пагорга прочь!
– Из-за тебя, из-за тебя! – слышу я злобные шепотки, а карга начинает щипаться.
– Ах ты так! – свирепею я и двигаю локтем карге в ряху. Она стукается затылком о прутья и обмякает. Алкашка растопыривает пальцы, видимо намереваясь вцепится мне в горло, но я долблю ее голой ступней так, что из расквашенного шнобеля вылетает кровь словно из пушки. – Всё, успокоились? Кому еще хочется высказаться?
Молчок. А девка слева плачет.
– Заткнись, – рявкаю на нее, отчего та принимается реветь еще пуще.
– Оставь ее, – говорит единственная здесь женщина, во взгляде которой проскальзывают хоть какие-то крохи ума. А еще она печальная. Так и буду ее звать: печальная. – Девочка плачет уже третий день. Ее суженный обвинил в ведьмовстве.
Знакомый мотивчик. Разглядываю зарёву. Нос картошкой, пухлые губы, слезы в три ручья.
– Какая же она девочка? – возражаю. – Да ей никак не меньше двадцати с лишком! Старше меня!
Печальная вздыхает и отворачивается.
Но тут подает голос один из священнослужителей – осанистый дедок с белоснежной бородой и посохом, как у настоящего волшебника. Кустистые брови грозно сдвигаются к переносице, а маленькие глазки так и стреляют.
