Я заканчивала «Кровь других», когда в начале 1943 года Сартр представил мне во «Флоре» Жана Гренье, с которым недавно познакомился и который готовил публикацию сборника статей, выражавших идеологические тенденции времени. Во время беседы Гренье обратился ко мне: «А вы, мадам, вы — экзистенциалистка?» Я до сих пор вспоминаю свою растерянность. Я читала Кьеркегора; в связи с Хайдеггером давно уже говорили об «экзистенциалистской» философии, однако я не знала смысла слова «экзистенциалист», который только что ввел в обиход Габриэль Марсель. К тому же вопрос Гренье коробил мою скромность и мою гордыню: я не обладала достаточной объективной значимостью, чтобы заслужить некое определение своей принадлежности к какой-то группе; что касается моих идей, то я была убеждена, что они отражают истину, а не какую-то теоретическую предвзятость. Гренье предложил мне принять участие в сборнике, которым он занимался; сначала я отказалась; я сказала, что в отношении философии я знаю свои пределы; «Бытие и ничто» Сартра еще не появилось, но я читала и перечитывала его рукопись: я не понимала, что к этому можно прибавить. Гренье настаивал: я могла бы выбрать тему, которая мне нравится.
Сартр подтолкнул меня: «Попробуйте!» По некоторым вопросам, которые я затрагивала в романе «Кровь других», мне оставалось что сказать, и, в частности, о связи индивидуального опыта со всеобщей реальностью: на эту тему я начала писать драму. Я вообразила, что некий Город требует от одного из самых именитых своих жителей жизненно необходимой жертвы: безусловно, жертвы любимого существа; герой поначалу отказывался, потом забота об общественном благе одержала в нем верх; он согласился, но затем впал в апатию, сделавшую его безразличным ко всему и ко всем; под угрозой смертельной опасности сообщество безуспешно молило его о помощи; кому-то, вероятно, женщине, удавалось пробудить в нем эгоистические чувства; только тогда он вновь обрел волю спасти своих сограждан. Схема была слишком абстрактной, и пьеса не получилась. Но поскольку мне предлагалась возможность без обиняков напрямую затронуть волновавшую меня проблему, почему бы не воспользоваться этим? Я начала писать эссе «Пирр и Цинеас», над которым работала три месяца и которое оформилось в небольшую книжку.
Если человек — «бытие далей», почему он, преодолевая свои возможности, доходит до каких-то пределов, но не дальше? Как определяются границы его замысла? — задавалась я вопросом в первой части. Я отвергала сиюминутную мораль и все то, что ставит под вопрос вечность; никакой отдельный человек не может действительно соотнестись с бесконечностью, именуют ли ее Богом или Человечеством; я показывала истинность и значимость идеи «ситуации», введенной Сартром в «Бытие и ничто». Я осуждала все ущемления, выступала против того, чтобы другого использовали в качестве алиби. Я также поняла, что в недрах борющегося мира любое деяние — это выбор и что — подобно Бломару в романе «Кровь других» — необходимо принять насилие. Ныне это критическое эссе все целиком кажется мне поспешным, но верным.
Во второй части речь шла о том, чтобы найти для морали позитивные основания. Я более подробно вернулась к заключению романа, который только что закончила: свобода, основа любой человеческой ценности, — это единственная цель, способная оправдать деяния людей; однако я присоединялась к теории Сартра: каковы бы ни были обстоятельства, мы обладаем свободой, которая позволяет нам преодолеть их; если она дана нам, можно ли считать ее целью? Я различала два вида свободы: она представляет собой саму модальность существования, которая худо-бедно, так или иначе принимает на свой счет все, что приходит извне; это внутреннее движение нераздельно и, следовательно, в каждом всеобъемлюще. Зато конкретные возможности, открывающиеся перед людьми, неравны; некоторые достигают лишь незначительной части тех, которыми располагает человечество в целом; собственные усилия лишь приближают их к площадке, откуда самые счастливые берут старт: их трансцендентность теряется в общности под видом имманентности. В самых благоприятных ситуациях замысел — это, напротив, настоящее преодоление, он создает новое будущее; деятельность хороша, когда она направлена на то, чтобы отвоевать для себя и для другого привилегированное положение: освободить свободу. Таким образом, я пыталась примирить с идеями Сартра направление, которое в долгих дискуссиях отстаивала вопреки ему: я восстанавливала подчиненность между ситуациями; субъективно спасение в любом случае было возможно, но тем не менее невежеству следовало предпочесть знание, болезни — здоровье, нищете — благополучие.
